Белый снег засыпает тропиночку, Из окна манит вид умилением, Ах, какого мы сделали сыночку, Забавляясь воскресным безделием! Твой животик заметно окрУглился, В нем уже наш наследник шевелится, Круг общенья значительно сузился - Мы не курим, с трудом в это верится. Долго месяцы тянутся патокой, Ожиданье сродни сумасшествию, Представляю, как с сыном за радугой Отправляемся мы в путешествие. Или елку мохнатыми лапами Мишурой вперемешку с конфетами... Эх, ребята, кто стал уже папами! Поделитесь своими секретами! Обещаю отцом быть сознательным - Изведусь для сыночка в старании! Воспитаньем займусь настоятельно, А пока я смотрю в ожидании: Как метель заметает тропиночку, Из окна манит вид умилением, Ах, какого мы сделали сыночку, Забавляясь воскресным безделием!
Выпал снег - и все забылось. Чем душа была полна! Сердце проще вдруг забилось. Словно выпил я вина. Вдоль по улице по узкой, Чистый мчится ветерок, Красотою древнерусской Обновился городок.
Снег летит на храм Софии. На детей, а их не счесть. Снег летит по всей России, Словно радостная весть.
Снег летит - гляди и слушай! Так вот, просто и хитро, Жизнь порой врачует душу... Ну и ладно! И добро.
Я рано встал, недолги были сборы, Я вышел в путь, чуть занялась заря; Переходил я пропасти и горы, Переплывал я реки и моря; Боролся я, один и безоружен, С толпой врагов; не унывал в беде И не роптал. Но стал мне отдых нужен - И не нашел приюта я нигде! Не раз, упав лицом в сырую землю, С отчаяньем, голодный, я твердил: "По силам ли, о боже! труд подъемлю?"- И снова шел, собрав остаток сил. Всё ближе и знакомее дорога, И пройдено всё трудное в пути! Главы церквей сияют впереди - Недалеко до отчего порога! Насмешливо сгибаясь и кряхтя Под тяжестью сумы своей дырявой, Алчбы и жажды бедное дитя, Голодный труд, попутчик мой лукавый, Уж прочь идет: теперь нам розный путь. Вперед, вперед! Но изменили силы - Очнулся я на рубеже могилы...
И некому и нечем помянуть! Настанет утро - солнышко осветит Бездушный труп... Всё будет решено! И в целом мире сердце лишь одно - И то едва ли - смерть мою заметит...
Строкою, без начала и конца, Я заново начну, не продолжая. Мой зверь тобою пойман "на ловца" Гниёт в капкане, почему то не сдыхая. Трупными пятнами стелю ему постель, С туго набитой червями, периной. Точу зубцы капкана поострей Пронзая муку плотью неделимой. Когда же ты, издашь последний вдох, Последний выдох, закрывая дверцу, Когда покажется, что зверь мой уже сдох - Я наклонюсь, забрать его гнилое сердце. Слегка коснувшись тёплой наготы, Его, почти разрушеных останков, Вдруг грянет гром с бездонной пустоты, И вывернется гноем наизнанку. Я, осторожно, рядом с телом опущусь, Вдыхая трупный аромат его парфюма. Я лучше гнилью, его сердца захлебнусь, Чем, буду слушать свой вульгарный юмор. Мне лучше стать - уже не суждено. Быть хуже - невозможно - не бывает. Трупное тело обернула в полотно: - Мой зверь, тебя никто не приласкает. Я не позволю никому о тебе знать, Особенно, я не позволю знать о пальцах, Которые готовы проклинать Все, кто в твоих пальцах искупался. Мой зверь, я с тобой яму разделю, Пытаясь согревать смертельный холод. Наши глаза с глазниц подостаю, И своим телом навсегда укрою. Спокойной вечности, тебе и мне навек. Безглазые - а значит не разбудят. Мой зверь. Нет. Ты теперь мой человек. Ну, а кто я... Пусть демоны рассудят.
Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Все разлетелось к черту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием. И далее, виски: в который вдарить? Портила не дрожь, но задумчивость. Черт! все не по-людски! Я вас любил так сильно, безнадежно, как дай вам Бог другими … но не даст! Он, будучи на многое горазд, не сотворит — по Пармениду — дважды сей жар в крови, ширококостный хруст, чтоб пломбы в пасти плавились от жажды коснуться — «бюст»… зачеркиваю — уст.
При луне, когда косую крышу лижет металлический пожар, из окна случайного я слышу сладкий и пронзительный удар музыки, и чувствую, как холод счастия мне душу обдает, кем-то ослепительно расколот лунный мрак, и медленно в полет собираюсь, вынимая руки из карманов, трепещу, лечу, но в окне мгновенно гаснут звуки, и меня спокойно по плечу хлопает прохожий: «Вы забыли,- говорит,- летать запрещено». И, застыв, в венце из лунной пыли, я гляжу на смолкшее окно.