gone with words. Страница 2

Нас мало — юных, окрыленных, не задохнувшихся в пыли, еще простых, еще влюбленных в улыбку детскую земли. Мы только шорох в старых парках, мы только птицы, мы живем в очарованья пятен ярких, в чередованьи звуковом. Мы только мутный цвет миндальный, мы только первопутный снег, оттенок тонкий, отзвук дальний,— но мы пришли в зловещий век. Навис он, грубый и огромный, но что нам гром его тревог? Мы целомудренно бездомны, и с нами звезды, ветер, Бог. В. Набоков

Сартр сказал мне однажды, что очень умные люди не бывают злыми, злость предполагает ограниченность, априорную глупость, и, к моему изумлению, время лишь подтвердило правоту этих слов. Франсуаза Саган

И одной волшебной ночью май стал июнем. Ф. С. Фитцджеральд

Пал Синьеи-Мерше (1845-1920) — Пикник в мае (1873)

За стенками вашего пузыря, в котором рестораны битком и театры битком, и лето начинается веселое, и велики, и веранды с коктейлями и диджеями - ежеминутные убийства, этот пузырь погружается на дно моря крови, океана крови, давление все выше, пузырь съеживается, он скоро лопнет. И вся эта кровь, хоть и не вами лично пролитая, хлынет к вам внутрь, захлестнет волной и сады, и театры, и рестораны, и веранды, и хватит ее, чтобы подняться до любого московского этажа и затопить вам квартиру. Но пока играет диджей, пока подают в ресторанах мясо, пока разливают коктейли и лицедействуют актеры, пока войну называешь «СВО» или как еще скажут называть, пока есть возможность пересесть в сморщившемся пузыре от стенки за столик поближе к центру - то ничего этого не видно, а значит, будто бы и вовсе нет. Играй, диджей! Дай жару!

Я в тесной келье — в этом мире. И келья тесная низка. А в четырех углах — четыре Неутомимых паука. Они ловки, жирны и грязны. И всё плетут, плетут, плетут... И страшен их однообразный Непрерывающийся труд. Они четыре паутины В одну, огромную, сплели. Гляжу — шевелятся их спины В зловонно-сумрачной пыли. Мои глаза — под паутиной. Она сера, мягка, липка. И рады радостью звериной Четыре толстых паука З. Гиппиус

Если не видишь недостатков в человеке, значит, ты влюбился. Идиот. А. Чехов

"Тебя там встретит огнегривый лев, И синий вол, исполненный очей; С ними золотой орел небесный, Чей так светел взор незабываемый". Слова песни Анри Волохонского "Город золотой" группы "Аквариум" цитируют ветхозаветную Книгу пророка Иезекииля и "Откровение Иоанна Богослова" с описанием тетраморфа, явившегося в видении пророку Иезекиилю: "И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей". После снятия печатей с книги Жизней эти животные произносят "Иди и смотри", и появляются четыре всадника Апокалипсиса. Буквально покрытыми глазами Лев, Бык, Орел и Ангел изображены на центральной панели полиптиха "Апокалипсис" венецианского живописца XIV в. Якобелло Альбереньо

О счастье можно говорить минут пять, не больше. Тут ничего не скажешь, кроме того, что ты счастлив. А о несчастье люди рассказывают ночи напролет. Э. М. Ремарк

#цитатадня

Апрель, апрель, беги и кашляй, роняй себя из теплых рук, над Петропавловскою башней смыкает время узкий круг, нет, нет. Останется хоть что-то, хотя бы ты, апрельский свет, хотя бы ты, моя работа. Ни пяди нет, ни пяди нет, ни пяди нет и нету цели, движенье вбок, чего скрывать, и так оно на самом деле, и как звучит оно — плевать. Один — Таврическим ли садом, один — по Пестеля домой, один — башкой, руками, задом, ногами. Стенка. Боже мой. Такси, собор. Не понимаю. Дом офицеров, майский бал. Отпой себя в начале мая, куда я, Господи, попал. И. Бродский

Так гранит покрывается наледью, и стоят на земле холода, – этот город, покрывшийся памятью, я покинуть хочу навсегда. Будет тёплое пиво вокзальное, будет облако над головой, будет музыка очень печальная – я навеки прощаюсь с тобой. Больше неба, тепла, человечности. Больше чёрного горя, поэт. Ни к чему разговоры о вечности, а точнее, о том, чего нет. Это было над Камой крылатою, сине-чёрною, именно там, где беззубую песню бесплатную пушкинистам кричал Мандельштам. Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре выбивает окно кулаком (как Григорьев, гуляющий в таборе) и на стёклах стоит босиком. Долго по полу кровь разливается. Долго капает кровь с кулака. А в отверстие небо врывается, и лежат на башке облака. Я родился – доселе не верится – в лабиринте фабричных дворов в той стране голубиной, что делится тыщу лет на ментов и воров. Потому уменьшительных суффиксов не люблю, и когда постучат и попросят с улыбкою уксуса, я исполню желанье ребят. Отвращенье домашние кофточки, полки книжные, фото отца вызывают у тех, кто, на корточки сев, умеет сидеть до конца. Свалка памяти: разное, разное. Как сказал тот, кто умер уже, безобразное – это прекрасное, что не может вместиться в душе. Слишком много всего не вмещается. На вокзале стоят поезда – ну, пора. Мальчик с мамой прощается. Знать, забрили болезного. «Да ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся». На прощанье страшнее рассвет, чем закат. Ну, давай поцелуемся! Больше черного горя, поэт. Б. Рыжий

Идет без проволочек И тает ночь, пока Над спящим миром летчик Уходит в облака. Он потонул в тумане, Исчез в его струе, Став крестиком на ткани И меткой на белье. Под ним ночные бары, Чужие города, Казармы, кочегары, Вокзалы, поезда. Всем корпусом на тучу Ложится тень крыла. Блуждают, сбившись в кучу, Небесные тела. И страшным, страшным креном К другим каким-нибудь Неведомым вселенным Повернут Млечный Путь. В пространствах беспредельных Горят материки. В подвалах и котельных Не спят истопники. В Париже из-под крыши Венера или Марс Глядят, какой в афише Объявлен новый фарс. Кому-нибудь не спится В прекрасном далеке На крытом черепицей Старинном чердаке. Он смотрит на планету, Как будто небосвод Относится к предмету Его ночных забот. Не спи, не спи, работай, Не прерывай труда, Не спи, борись с дремотой, Как летчик, как звезда. Не спи, не спи, художник, Не предавайся сну. Ты — вечности заложник У времени в плену. Б. Пастернак

Еду сейчас к одной дамочке. Буду у нее «писать». 1887 год, 11 апреля 27 лет

Любимая, — жуть! Когда любит поэт, Влюбляется бог неприкаянный. И хаос опять выползает на свет, Как во времена ископаемых. Глаза ему тонны туманов слезят. Он застлан. Он кажется мамонтом. Он вышел из моды. Он знает — нельзя: Прошли времена и — безграмотно. Он видит, как свадьбы справляют вокруг. Как спаивают, просыпаются. Как общелягушечью эту икру Зовут, обрядив ее, — паюсной. Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою. И мстят ему, может быть, только за то, Что там, где кривят и коверкают, Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт И трутнями трутся и ползают, Он вашу сестру, как вакханку с амфор, Подымет с земли и использует. И таянье Андов вольет в поцелуй, И утро в степи, под владычеством Пылящихся звезд, когда ночь по селу Белеющим блеяньем тычется. И всем, чем дышалось оврагам века, Всей тьмой ботанической ризницы Пахнёт по тифозной тоске тюфяка, И хаосом зарослей брызнется. Б. Пастернак

Мальчики да девочки Свечечки да вербочки Понесли домой. Огонечки теплятся, Прохожие крестятся, И пахнет весной. Ветерок удаленький, Дождик, дождик маленький, Не задуй огня. В воскресенье вербное Завтра встану первая Для святого дня. А. Блок

🥰🥰🥰

Мстислав Ростропович в футляре от виолончели. Левой ручкой он касается струн. Баку, 1927 год Отец, Леопольд Ростропович (1892-1942), был виолончелистом, дирижером, педагогом и переехал в Баку преподавать. Позднее он станет профессором Азербайджанской консерватории