Он увидел её в баре.

Она спускалась вниз по неудобной лестнице, он смотрел на неё восторженными глазами. Тогда создалось впечатление, что она не прикасаемая. Пусть так.

До этого он сделал комплимент её огненным волосам и оставил свой контакт.

Счастливая. На следующий день она едет в абсолютную неизвестность. В нём сошлось всё: бразилец с французско-итальянскими корнями, хорошее вино, бродящие собаки по квартире-мастерской и множественные разговоры, интеллигентный смех.

На крыше-мансарде прохладно, но это неважно, она чувствует себя самой счастливой. Подумайте сами, кому из вас удавалось просто сидеть на скошенной черепице с видом на Москва-реку, заглядываясь на бесконечные самолёты.
Ей что-то говорят на английском, в какой-то момент англоязычной речи становится так много, что она не воспринимает русский язык как существующий.
Она разговаривает на нём только с его собаками, будто они обязаны понимать.

Почти полночь, они передвинулись во внутренний дворик. Она никогда не была в Париже, он знает этот город как свои десять. Её французский плейлист заполняет его мужской энтузиазм. Они танцуют, он переводит ей фразы любимых песен, к смыслу которых она даже не смела притронуться. Целуются.

«Лушиано» звучало слишком сложно, поэтому она придумала имя «Лёся» для более быстрой коммуникации, в этом было что-то советское, как Осип становился Осей, а Иосиф — Йосей.
«Лёся, you’re so clumsy». Пока они танцевали под Vive la Fête, он проливал со своего бокала красное вино на её новые белоснежные кроссовки и жарил стейк, который позже подал с печёными овощами, горчицей и свежеиспечённым хлебом.

Конечно ночью он овладел ей, огнегнивой, рыжеволосой, сильной. Ещё один маленький бес, оставивший после себя только добрых собак, по утру облизывающих ладони.

Водитель такси вёз её в заданном направлении, он был немым, поэтому сутки, проведённые с около-французом, заставили её думать, что русский никто не понимает, кроме собак, собственно.

Ничего, моя дорогая. Это был бес, всего лишь бес.