В ПУСТЫНЕ Хлебы разделены, розданы, кончилась влага, нет ничего, кроме ночи, и дня, и песка, в кущах скитальцы укрылись и скот вместе с ними, ветром наполнено ухо того, кто идет. Все же идет он и между барханами ищет древней скрижали слова, — так идет он, покуда не упадет, и уста не вкусят от малейшей в мире звезды, и пока не упьются они тщетною твердостью гор, солью иссохшего в медленной страсти моря, бегом, паденьем семян, журавлиным полетом, тяжкой тропою людей, — Как это много! Смирение в кровь проникает с грохотом бури, — вскипают по жилам иссохшим страны, народы, погасшие в небе светила — и возгораются в крошечном сердце его. Буря растет и становится больше пустыни, и меж скитальцами некто впервые встает, чтоб над барханами вечными поступью смерча снова идти и творенье с начала начать…