А я меж тем здоров, но не жив вовсе. В том смысле, что никак своей жизни не ощущаю и не проявляю. Зато чужих жизней в моей – предостаточно.

Сначала безнадежное моё издательство: рассматриваешь чужие буковки, складывающиеся в рассказы о страданиях, мытарствах и прочих болях, вертишь их так и эдак, вычищаешь ошибочные, гладишь их, прилаживаешь друг к другу аккуратно, чтобы другие тоже подсмотрели за эмоциональными корчами автора. В такой вертопляске своих – букв – не удержишь, повыпадают все, а те, что останутся, от долгого томления перезреют и сгниют, и кому они после такого будут нужны?

Развлечением от этих домашних манипуляций с чужими словами были выходы на балкон, но и там, с балкона, видно, как мельтешит, размножается пыжится, обустраивается москвич или какой-нибудь гость столицы. Сверху родился младенец, кричит, вот уже подрос и не кричит. Снизу новички: старые заработали немного денег и отвезли из домой, а новые только готовятся, но уже переняли у тех, первых, привычку не задёргивать шторы так, чтобы все их драки, ласки, переоблачения, религиозные обряды и прочие телесные выкрутасы были хорошо видны мне, курящему или дышащему политой гнилой водой царицынской улицей. Ниже всего – звон алкогольных бутылок, шлепки рыхлых тел об асфальт, хлопанье дверей полицейской машины – ежевечерние драмы, оседающие в моем, вуайериста-поневоле, мутном мозгу.

А теперь и вовсе потонул я в чужих жизнях. Приласканная на улице кошка осталась жить у меня, настойчиво требуя денег, и я отправился их искать там, где уже находил их раньше – на работе. Теперь вот люди несут мне подробный бумажный отчёт о своих жизнях – о работе, об учебе, о своих поездках за границу, о семейном положении, о радостях и грустях – а я с этим уже работаю. Но о том, что я со всем этим делаю, я рассказывать не буду – оставлю эту скучную историю о своем существовании последних дней для редких и неловких разговоров с друзьями.