Молчит. Стоит и молчит. Вышел из дома, стоит и молчит — бородатый дед. В тюбетейке, длинном плаще и костюме! Нарядился, вышел из дома, стоит и молчит.

Я хотел кивнуть ему приветственно, может даже разговор завязать, но дед не смотрел в мою сторону, и кивка не заметил бы.

Вокруг ещё семенила какая-то жизнь, все-таки двор: домашняя женщина вяло снимала с верёвки чистую одежду; стайка детей молча брела в чёрную пасть подъезда, оживившись на секунду только для того чтобы крикнуть обидное слово выходящей из пасти пухлой однокласснице; на скамейке напротив потрёпанный мужчина вбирал в своё багровое лицо жидкость из блестящей банки (а чуть подальше — ещё один, ещё чуть подальше — другой, ещё дальше — третий, все одинаковые).

Но всё движение двора (и района, и всего города) — отсыревшее и вымученное. За тонким слоем копошения уже проглядывается покой. Голуби перестали не то что летать, а дышать даже, лежат на асфальте вперемешку с давлеными яблоками, тоже давленые. Рабочие, затеявшие летом ремонт подъезда, побросали все свои краски, приспособления и инструменты, пропали. Оконные форточки закрылись. И этот дед, остановившийся и впитывающий.

У покоя уже есть гнилые плоды — не под деревьями, а на самих на деревьях вдруг выросли жёлтые бугристые грибы. Не просто грибные хлопья, которые потом затвердеют и превратятся в «ступеньки», а полноценные грибы — ножка, шляпка!

Осмотрелся — вдруг кто увидит меня, взрослого человека, за таким занятием — поднял с земли палочку и принялся отковыривать грибы, как будто от этого вокруг что-нибудь изменится.