#Рассказы

КОГДА УМИРАЮТ ФЕИ. Часть IV

Подвальное помещение, всё в чёрно-белых тонах. Чёрная мебель, белые стены. Там было страшно душно, потому что открытые окна впустили бы отвлекающий шум с улицы. У меня дико болела голова, но тогда я почти не обращала на это внимание.
Сжав руки, я ждала своей очереди. Мы сидели в кругу, и режиссёр, важный, с почтенной сединой и в костюме, торжественно его замыкал. Тихим, вкрадчивым голосом он говорил верные слова каждому, кто выходил в центр…

Момент «икс» неумолимо приближался. Вот, уже Ксюша бойко встала со стула и отрапортовала:

- Ксения Минская, 18 лет, филологический факультет.
- Прекрасно. Что вы нам прочтёте?
- Письмо Татьяны Лариной. Я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать…
Пока Ксюша читала, режиссёр внимательно вглядывался в её лицо. Сложно было сказать наверняка, нравилось ему или нет, но он не пропустил ни одного слова – это точно.
- … хоть каплью жалости горя, вы не оставите меня! – изо всех сил старалась Ксюша, но режиссёр её прервал:
- Скажите, Ксюша: вы согласны с Татьяной?
- Да! Я считаю, что девушка никогда не должна стесняться своих чувств.
- Я о другом. Как поступили бы вы: бежали с Онегиным или остались бы со старым, постылым мужем?
- Конечно, я бежала бы с Онегиным!
- Вот! Именно так вы и читаете. А нужно – с болью, с трепетом, с самого начала предчувствуя трагедию.
- Я могу попробовать еще раз.
- Пока спасибо, садитесь.

На трясущихся ногах я вышла в центр круга. Язык пристыл к нёбу и отказывался мне подчиняться.
- Я… Аня.
- Что, простите?
- Аня, - как можно громче сказала я.
- Возраст, факультет?
- Всё то же самое.
- Что то же самое?
- Как у Ксюши.
- Если вы пришли сюда мямлить, лучше убирайтесь сразу. Ну?! Возраст, факультет?!
Как ни странно, эта гневная интонация, этот повышенный, нервный тон привели меня в чувство. Откуда-то взялась храбрость, ясность, уверенность.
- Анна Баталова, 17 лет, филологический факультет, - неожиданно громко и четко сказала я.
- Так!
- Пушкин. «К Чаадаеву». Любви, надежды, тихой славы…

Я вдруг вообразила себя революционером-реформатором, рука взвилась вверх, к небу, одна нога стояла впереди другой, и я, как Ленин среди рабочих, пропагандировала лирику Пушкина. Удивлённая публика затаила дыхание. Когда стихотворение кончилось, я так и застыла на месте, по-прежнему простирая руку к «звезде пленительного счастья», чем вызвала всеобщий взрыв хохота.

- Очень хорошо, Аня. Садитесь.

Когда я вернулась на место, Ксюша воодушевленно зашептала мне на ухо: «Ну ты даёшь! Вот не ожидала…»

Но самое интересное было впереди. Только теперь, когда я перестала сосредоточенно смотреть на кончики своих туфель, я заметила среди пришедших на прослушивание моего Питера Пена. Морские глаза с неподдельным интересом смотрели на режиссёра, всё тело подалось вперёд, словно так и хотело выскочить на сцену.

Питер прочитал «Исповедь хулигана». Образ бесшабашного, но в то же время абсолютно безобидного хулигана удивительно ему шел, словно этот рыжий парень в прошлой жизни был Сергеем Есениным с белокурой шевелюрой. Волнение ушло, и я улыбалась, хлопала вместе со всеми и чувствовала себя очень счастливой.
В конце прослушивания режиссер торжественно огласил список принятых. Среди них были наши фамилии. Моя и Ксюши. И, конечно же, Питера Пена.