​​Я замолчала. Не сразу. Наверно через месяц после начала войны Решила записать видео для своих учеников и не смогла договорить фразу. Обычно я легко делюсь мыслями. Но не получилось. Попробовала снова. Нет. Мозг отказывался помогать. А ведь моя работа – говорить. Я испугалась, но не оставила идею пробовать снова. И маленькими шагами забирала свой голос, свой навык говорить у страха и тревоги и общего фона войны. Но было еще кое-что, что не заметила сразу. Я все чаще стала молчать в быту. Будто такой высокий уровень тревоги внутри, а с ним и тотальную неизвестность в том, что будет даже через пять минут, я могла преодолеть молчанием. Что-то подобное и с тобой? Мое такое молчание не было обидой. И не было молчанием постоянным. Я стала внимательнее слушать окружающих, чем себя. И закрылась. А потом узнала, что молчала не только я. Я спрашивала женщин. Одна молчит, стала молчать, потому что «война, погибают люди, и сейчас вообще не до меня…» Другая молчит, потому что не проснулась в момент взрывов. Жива. «Но могла ведь и не проснуться. Что тогда?» И замолчала. То ли от вины перед собой, то ли… Третья молчит, потому что далеко от дома. И хотя сердце кричит от боли и душа разрывается от происходящего в Украине, не может говорить. Еще одной муж запретил говорить. Из оккупированного города они смогли выехать семьей в Европу. Как-то женщина заговорила с прохожим о войне. А он за мир во всем мире. И она ответила, что думала. Дома рассказала мужу. А он: «Молчи лучше», – сказал, как отрезал. Она и молчит. И злится. Очнулась я от своего молчания неожиданно. Муж стал говорить, что я ничего не рассказала о том или этом. Не в первый раз сказал. Но я его услышала. Подруги стали говорить: «Ты ничего не сказала…» И сын-трехлетка, в 100-й раз спросил: «Мамочка, почему мы тут живем?». И я очнулась. Я не говорила ему про войну. Я не говорила, почему мы уехали. Я не говорила, почему живем тут, в Риге… И по чуть-чуть стала говорить. Возможно, ты тоже, как я, замолчала.