Спецоперацией я всегда считал что-то скоротечное и касающееся только двух сторон — так называемых силовиков, которые её проводят, и другой стороны, которую официальные каналы называют неправой. Но эта «спецоперация» слишком затянулась. И даже самый уверенный в российских властях человек может больше не стараться выбирать слова. Хотя о чём это я. В России теперь за два слова можно сесть в тюрьму на 15 лет. Как минимум сотни мирных жителей погибли или ранены. Это тысячи искалеченных судеб и миллионы потухших глаз и опущенных рук. Миллионы людей по обе стороны лишились домов. Я знаю дизайнера, который из Донецка бежал сначала в Киев, а потом и дальше, на запад Украины, «лишь бы не оставаться на войне». Я созванивался со своей доброй знакомой — мамой, которая с двумя детьми сидела в подвале. Смотрел ей в глаза, старался радоваться её оптимизму, а сам думал, что нельзя так. Нельзя, даже имея всю власть в мире, поступать так с людьми. Мне сложно называть это спецоперацией. Спецоперации не влияют на жизни миллионов и не волнуют миллиарды. Весь мир напуган. Я созванивался с другом в Испании, он всё понимает, мы с ним достаточно откровенно общаемся. Он рассказывал о том, как и чего боятся его знакомые. И в России все страдают. Страдают люди, которые не боятся избиений и тюрьмы, и выходят на протесты. Страдают все, кто боится и молчит. Кто не стесняется говорить и что-то постит — тоже страдает. Что сейчас чувствуют мамы молодых парней, мне страшно представить. Даже без чужих военных в России Россия прямо сейчас жутко нищает. Кто-то теряет по миллиарду долларов каждый день, кто-то — по килограмму гречки. В минусе все. И всё, что происходит в России, невозможно сравнивать с тем, в какой ситуации оказались простые украинцы, которых я знаю и люблю. И которые несмотря ни на что до сих пор не сказали мне лично, какая я сволочь. Эта «спецоперация» оказалась с отдачей на весь мир. С ней нужно незамедлительно покончить и приготовиться извиняться в течение десятков лет как минимум. Я за мир.