Марина Цветаева. Страница 9

…Я бы хотела жить с Вами
В маленьком городе,
Где вечные сумерки
И вечные колокола.
И в маленькой деревенской гостинице —
Тонкий звон
Старинных часов — как капельки времени.
И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды —
Флейта,
И сам флейтист в окне.
И большие тюльпаны на окнах.
И может быть, Вы бы даже меня не любили…
__

Посреди комнаты — огромная изразцовая печка,
На каждом изразце — картинка:
Роза — сердце — корабль. —
А в единственном окне —
Снег, снег, снег.

Вы бы лежали — каким я Вас люблю: ленивый,
Равнодушный, беспечный.
Изредка резкий треск
Спички.

Папироса горит и гаснет,
И долго-долго дрожит на ее краю
Серым коротким столбиком — пепел.
Вам даже лень его стряхивать —
И вся папироса летит в огонь.

10 декабря 1916

(Из цикла «Подруга»)
Огромного воскрылья взмах, Хлещущий дых: — Благословенна ты в женах, В женах, в живых.

Где вестник? Буйно и бело. Вихорь? Крыло? Где вестник? Вьюгой замело— Весть и крыло.
9 декабря 1921

— Прощай! — Как плещет через край
Сей звук: прощай!
Как, всполохнувшись, губы сушит!
— Весь свод небесный потрясен!
Прощай! — в едином слове сем
Я — всю — выплескиваю душу!

8 декабря 1920

Я Вас люблю всю жизнь и каждый день,
Вы надо мною, как большая тень,
Как древний дым полярных деревень.

Я Вас люблю всю жизнь и каждый час.
Но мне не надо Ваших губ и глаз.
Всё началось — и кончилось — без Вас.

Я что-то помню: звонкая дуга,
Огромный ворот, чистые снега,
Унизанные звездами рога…

И от рогов — в полнебосвода — тень…
И древний дым полярных деревень…
— Я поняла: Вы северный олень.

7 декабря 1918

(Из цикла «Подруга»)

Спит, муки твоея — веселье, Спит, сердца выстраданный рай. Над Иверскою колыбелью — Блаженная! — помедлить дай.
Не суетность меня, не зависть В дом привела, — не воспрети! Я дитятко твое восславить Пришла, как древле—пастухи.
Не тою же ль звездой ведома? — О се́ребро-сусаль-слюда! — Как вкопанная — глянь — над домом, Как вкопанная — глянь — звезда!
Не радуюсь и не ревную, — Гляжу, — и по́ сердцу пилой: Что сыну твоему дарую? Вот плащ мой — вот и посох мой.

6 декабря 1921

(Из цикла «Комедьянт»)

Сядешь в кресла, полон лени.
Встану рядом на колени,
Без дальнейших повелений.

С сонных кресел свесишь руку.
Подыму ее без звука,
С перстеньком китайским — руку.

Перстенек начищен мелом.
— Счастлив ты? — Мне нету дела!
Так любовь моя велела.

5 декабря 1918

Декабрьская сказка

Мы слишком молоды, чтобы простить
Тому, кто в нас развеял чары.
Но, чтоб о нем, ушедшем, не грустить,
Мы слишком стары!

Был замок розовый, как зимняя заря,
Как мир — большой, как ветер — древний.
Мы были дочери почти царя,
Почти царевны.

Отец — волшебник был, седой и злой;
Мы, рассердясь, его сковали;
По вечерам, склоняясь над золой,
Мы колдовали;

Оленя быстрого из рога пили кровь,
Сердца разглядывали в лупы…
А тот, кто верить мог, что есть любовь,
Казался глупый.

Однажды вечером пришел из тьмы
Печальный принц в одежде серой.
Он говорил без веры, ах, а мы
Внимали с верой.

Рассвет декабрьский глядел в окно,
Алели робким светом дали…
Ему спалось и было всё равно,
Что мы страдали!

Мы слишком молоды, чтобы забыть
Того, кто в нас развеял чары.
Но, чтоб опять так нежно полюбить —
Мы слишком стары!

На вокзале

Два звонка уже и скоро третий,
Скоро взмах прощального платка...
Кто поймет, но кто забудет эти
Пять минут до третьего звонка?

Решено за поездом погнаться,
Все цветы любимой кинуть вслед.
Наимладшему из них тринадцать,
Наистаршему под двадцать лет.

Догонять ее, что станет силы,
«Добрый путь» кричать до хрипоты.
Самый младший не сдержался, милый:
Две слезинки капнули в цветы.

Кто мудрец, забыл свою науку,
Кто храбрец, забыл свое: «воюй!»
«Ася, руку мне!» и «Ася, руку!»
(Про себя тихонько: «Поцелуй!»)

Поезд тронулся — на волю Божью!
Тяжкий вздох как бы одной души.
И цветы кидали ей к подножью
Ветераны, рыцари, пажи.

Брестский вокзал,
3 декабря 1911

Такая в этом грусть: щека и бархат,
А не – душа и грудь!

И в праведнических ладонях лоб твой
Я знаю – в кипарисовых ладонях
Зажатый и склоненный – дабы легче
Переложить в мои –

В которые не будет переложен,
Которые в великом равнодушьи
Раскрытые – как две страницы книги –
Застыли вдоль колен.

2 декабря 1920

Евгений Львович Ланн – писатель, поэт, переводчик и адресат стихов Марины Цветаевой. Желанный гость в Борисоглебском, чье явление состоялось 100 лет назад и осталось загадкой для хозяев дома.
17 декабря 1920 года Марина Цветаева пишет письмо своей сестре Анастасии (сестры уже очень долгое время живут в разлуке):

«Ася! – Три недели назад – стук в дверь. Открываю: высокий человек в высокой шапке. Вползающий в душу голос: Здесь живет М<арина> И<вановна> Ц<ветаева>? – Это я. – Вы меня не знаете, я был знаком с Вашей сестрой Асей в К<октебе>ле – год назад. – О! – Да – и вот…
Входит. Гляжу: что-то Борисино. (Исступленно думала о нем все последние месяцы и видела во сне.) – “Моя фамилия – Ланн...”
<…> Это первая – прежняя! – радость, первой Пасхой от человека за три года. О тебе он говорил с внимательной нежностью, рассказывал мельчайшие подробности твоего быта (термос – лампа – волоски Андрюши). – Это была сплошная бессонная ночь. – От него у меня на память: “Белая стая” Ахматовой, столбик сухих духов, и цепочка на шее. – “На Юге – Ц<ветае>ва, на Севере – Ц<ветае>ва, – куда денешься?” спрашивал он серьезно и беспомощно».

В этом же письме Марина Цветаева перечисляет через запятую их с Асей друзей и знакомых, жизни которых унесли революция и Гражданская война. Смерть становилась привычной обыденностью. Евгений Львович Ланн приносит Марине весть еще об одной утрате – о кончине Бориса Трухачева, первого мужа Анастасии:

«…Ася! – смерть Бориса – для меня рана на всю жизнь, огромное и страшное горе. Поверила только, когда Ланн подтвердил. Я Бориса любила как того брата, к<оторо>го у нас не было. – Пишу сухо, – поймешь!»

Но с приходом Ланна дом озаряется долгожданной вестью о самых родных людях: об Асе и Андрюше, о Максе и Елене Оттобальдовне Волошиных. Своим появлением Ланн словно бы окрыляет Цветаеву и одухотворяет «трущобу» в Борисоглебском, в которой еще так близко и непоправимо дышит смерть.
Ланн приезжает с юга и уезжает на юг, на этот раз в Харьков. В Москве, по свидетельствам Марины Цветаевой, он провел две с половиной недели. И все это время прошло в тесном общении двух поэтов, переросшем в дружбу двух душ. Ланн разглядел именно душу Цветаевой, мятущуюся, страстную, одинокую, ищущую и непрестанно разбивающуюся. Он поражает Марину удивительной проницательностью, редким пониманием ее психологии.
Цветаева потом с благодарностью и гордостью зафиксирует диалоги с Ланном в своей записной книжке:

«Ланн: – “Ах, ваша подлая цветаевская порода! Сами же ложитесь под ноги, а потом – когда вас топчут – вы недовольны!”»

«Ко мне: – “да ведь Вы же – Душа, чистейшей воды – Психея…”
и – ласково:
– Психеюшка!»

С той же проницательностью Евгений Львович выбрал и подарок для Марины. Он подарил ей цепочку, в противовес ее любимому подарку – кольцу:

«Вынула сейчас Вашу цепочку и поцеловала, – мне еще никто никогда не дарил цепочки – и как хорошо, что внутри, не на показ, так близко от души!
Вспомните меня – живую! – как я сидела возле Вас (и еще буду сидеть!) – обняв – и не обняв – слушая – любуясь – отстраняясь, чтобы лучше любоваться – вспомните меня!»

В этом удивительном госте было что-то волшебное для обитателей дома в Борисоглебском, что-то неземное, его образ, казалось, был сплетен из невидимых нитей… Ланн появлялся всегда неожиданно, в чем Марина и Аля находили подтверждение его нездешней природы:

Аля:
«Таинственность прихода.
Из породы – Гостей Оттуда, оставляющих только след плаща…»

Марина:
«Я – к Ланну:
Ваша главная забота – не здесь – никогда. Отсюда – неуловимость. Наступаю на тень, – человек уже далёко.
Даже не наступаю на тень».

Это проявленное Ланном чуткое понимание молодой женщины-поэта и в то же время почтительная, благоговейная дистанция в общении с ней вызвали к жизни еще один поэтический шедевр Марины Цветаевой, написанный ровно 100 лет назад – 2 декабря 1920 года:

Я знаю эту бархатную бренность
– Верней брони! – от зябких плеч сутулых
– От худобы пролегшие – две складки
Вдоль бархата груди,

К которой не прижмусь – хотя так нежно
Щеке – к которой не прижмусь я, ибо

В мире, ревущем:
— Слава грядущим!
Что́ во мне шепчет:
— Слава прошедшим!

Вам, проходящим,
В счет не идущим,
Чад не родящим,
Мне — предыдущим.

С клавишем, с кистью ль
Спорили, с дестью ль
Писчего — чисто
Прожили, с честью.

Белые — краше
Снега сокровищ! —
Волосы — вашей
Совести — повесть.

С Алей вместе подрастал котенок – серый, дымчатый – Кусака. Рос он у меня за матроской и в Алиной кровати. Груша (кормилица Али - прим.) отцеживала ему своего молока, и вырос он почти человеком. Это была моя великая кошачья любовь.

https://zen.yandex.ru/media/id/5fbc13ef5be39876d1691c2a/golubye-hrustalnye-busy-5fbfb335108073236023489d

Твои знамена — не мои!
Врозь наши головы.
Не изменить в тисках Змеи
Мне Духу — Голубю.

Не ринусь в красный хоровод
Вкруг древа майского.
Превыше всех земных ворот —
Врата мне — райские.

Твои победы — не мои!
Иные грезились!
Мы не на двух концах земли —
На двух созвездиях!

Ревнители двух разных звезд —
Так что же делаю —
Я, перекидывая мост
Рукою смелою?!

Есть у меня моих икон
Ценней — сокровище.
Послушай: есть другой закон,
Законы — кроющий.

Пред ним — все́ клонятся клинки,
Все меркнут — яхонты.
Закон протянутой руки,
Души распахнутой.

И будем мы судимы — знай —
Одною ме́рою.
И будет нам обоим — Рай,
В который — верую.

Москва, 28 ноября 1920

Деревья

Мятущийся куст над обрывом — Смятение уст под наплывом Чувств…

Кварталом хорошего тона —
Деревья с пугливым наклоном
(Клонились — не так — над обрывом!)
Пугливым, а может — брезгливым?

Мечтателя — перед богатым —
Наклоном. А может — отвратом
От улицы: всех и всего́ там —
Курчавых голов отворотом?

От девушек — сплошь без стыда,
От юношей — то ж — и без лба:
Чем меньше — тем выше заносят!
Безлобых, а завтра — безносых.

От тресков, зовущихся: речь,
От лака голов, ваты плеч,
От отроков — листьев новых
Не видящих из-за листовок,

Разрываемых на разрыв.
Так и лисы в лесах родных,
В похотливый комок смесяся, —
Так и лисы не рвали мяса!

От гвалта, от мертвых лис —
На лисах (о смертный рис
На лицах!), от свалки потной
Деревья бросаются в окна —

Как братья-поэты — в pе́кy!
Глядите, как собственных веток
Атлетикою — о железо
Все руки себе порезав —
Деревья, как взломщики, лезут!

И выше! За крышу! За тучу!
Глядите — как собственных сучьев
Хроматикой — почек и птичек —
Деревья, как смертники, кличут!

(Был дуб. Под его листвой
Король восседал…)
                                        — Святой
Людовик — чего глядишь?
Погиб — твой город Париж!

27 ноября 1935

В сонном царстве

Скрипнуло… В темной кладовке
Крысы поджали хвосты.
Две золотистых головки,
Шепот: «Ты спишь?» — «Нет, а ты?»

Вот задремала и свечка,
Дремлет в графине вода.
Два беспокойных сердечка,
Шепот: «Уйдем!» — «А куда?»

Добрые очи Страдальца
Грустно глядят с высоты.
Два голубых одеяльца,
Шепот: «Ты спишь?» — «Нет, а ты?»

Счастлива лампочкой у самой подушки, тишиной, тетрадкой, папиросой, иногда — хлебом...

Женского вопроса в творчестве нет: есть женские, на человеческий вопрос, ответы, как-то: Сафо — Иоанна д’Арк — Св. Тереза — Беттина Брентано. Есть восхитительные женские вопли (“Lettres de M-elle de Lespinasse” [“Письма мадемуазель де Леспинас” (фр.).]), есть женская мысль (Мария Башкирцева), есть женская кисть (Rosa Bonheur), но всё это — уединённые, о женском вопросе и не подозревавшие, его этим неподозрением — уничтожавшие (уничтожившие).