А я хочу добавить немного о том, что происходит в русскоязычном пространстве:

👀 Люди начинают сокращать расходы, и нередко под сокращение попадает терапия. Это бывает связано как с реальными финансовыми трудностями, так и со страхами о будущем, даже если прямо сейчас все относительно стабильно. Важно обсудить, с чем связано это решение.

Если человек пострадал от пандемии, финансовые возможности изменились, что можно сделать, чтобы сохранить терапию? Со стороны терапевта это может быть предложение на время кризиса снизить частоту/стоимость/длительность сессии, чтобы оплата оставалась посильной. В сложных случаях могут быть и другие меры, вплоть до изменения формата. Универсального ключа нет, в каждой ситуации подходящее решение свое.

Если речь о страхах и тревогах, нужно разбираться, что за ними стоит. Память о катастрофической ситуации из собственного или семейного прошлого, личная травма (не обязательно связанная с похожими событиями — например, однажды меня уже бросили в трудные времена, и теперь я лучше сам уйду первым), какой-то внутренний нарратив (например, запрет на получение поддержки в кризисе, стыд тратить на себя «слишком много», «мне все равно никто не может помочь» и т. д.), активация деструктивных паттернов.

👀 Нас более-менее всех цепляет не только личными, но и специфическими системными историями. Каждая семья за последние сто лет пережила не по одному травматическому опыту. Продуктовый дефицит, голод, эпидемии, насильственное ограничение движения (ссылка, переселение, сто первый километр). Сам человек может не знать подробностей — может и не знать, что похожее вообще с кем-то происходило. Но память об этих событиях передается и бессознательно, также как и правила и заветы о том, что нужно делать, чтобы выжить.

Если человека «зацепило» семейной динамикой, состояние его может оказаться неподъемным для того, что в мирные времена работает: рефрейминг, практики осознанности, проигрывание сценариев будущего, составление списков ресурсов.

В таких случаях важно, во-первых, знать, что так бывает: терапевту, в первую очередь. Если есть звоночек, что это не личная, а системная травма, можно разговаривать о семейной истории (если сведений нет, а добыть их негде, - об истории «в целом» и о том, что с ней случается резонанс). Психодинамические подходы в терапии здесь работают лучше. В краткосрочной перспективе реалистично хотя бы отделить сегодня от прошлого, а дальше — задача уже для долгосрочной работы.

👀 Специалисты попадают в собственные динамики и не справляются с ними.

К сожалению, в практической подготовке психологов и психотерапевтов в России есть критические дыры. Нет единого стандарта, включая обязательную личную терапию и начало практики под супервизией. Есть психологи, которые сами никогда не были клиентами. Это могут быть, в общем-то, специалисты с талантом к своей профессии, а также с везением работать преимущественно с кейсами, для которых хватает теоретической подготовки и начитанности, чутья и некоторой базы навыков. То есть, до сих пор достаточно хорошие специалисты.

Сегодняшние процессы бьют по базовым уязвимостям и вскрывают то, что долгое время лежало себе где поглубже и спало. Можно не справиться. Можно бессознательно начать спасаться об клиента. Чтобы уметь быть честным с клиентом, нужно уметь быть честным с собой. Чтобы помогать клиенту, нужно уметь распознавать собственные искажения реальности. Чем больше своего больного, уязвимого и поглубже спрятанного проработано до кризиса, тем меньше риск вот этого всего. Полностью он никогда не уходит — мы все люди, а не Полностью Проработанные Боги.

Тут коротко: личная терапия, супервизия, интервизионные группы, поддержка собственной ясности и ресурсности, на случай, если ситуация ну совсем аховая — сеть коллег, к которым можно обратиться за поддержкой (например, кризисный психолог, психиатр). Если ничего из этого до сих пор не было, первый шаг — признать это самому себе, признать, как это влияет на практику, и начать.