В этом году попал в жюри премии «Политпросвет» (большая честь; спасибо), в связи с чем последнее время читал те книги из ее длинного списка, которые до того не попадались. Про те из них, про которых есть, что сказать, что-то тут напишу. Пожалуй, самое сильное впечатление произвела книжка «Русское самовластие. Власть и ее границы: 1462–1917» историка Сергея Сергеева (к стыду своему, первый раз столкнулся с этим автором). Наверное, самый безжалостный и безысходный текст, который я читал за последнее время, наряду с «Господами Головлевыми», но там все-таки роман. Сергеев прослеживает историю этики власти с послеордынских времен до Октябрьской революции — и на куче конкретных примеров показывает ее не столько динамику, сколько статику. Из века в век — полный самодержавный произвол, отсутствие базовых юридических правил, отсутствие договоренностей между сувереном и подданными, губительная центростремительность, тотальная коррупция и самоуправство на местах. В некотором смысле эта книга переворачивает обычные представления о русской истории. То есть, грубо говоря, нас-то учили, что после Смуты все изменилось, или при Петре все изменилось, или при Екатерине II изменилось довольно многое, ну и так далее. А тут показывается, что по большому счету ничего не менялось (и трудно не прийти к выводу, что все будет так, исхода нет). Корни такого положения дел Сергеев находит в ордынских временах, от которых по существу России осталась колониальная модель отношений власти с подчиненными, а также в специфических отношениях православной церкви с властью (и вообще общей духовной неудаче Церкви). Но книжка не про корни, а именно про то, что из них проросло. И историй из XVI, XVIII, какого угодно века, до степени неразличения похожих на наши дни, тут по горло. Когда Иван III произвольно меняет наследника престола, единственные, кому это объясняют, — это иностранные послы. В петровские времена в одном из сибирских городов земским судьей становится бывший солдат преображенского полка, у которого в прошлом были два доказанных убийства; в те же времена от радикальных реформ бегут за границу сотни тысяч человек. Дочь Петра Елизавета приказывает голландскому банку выдать ей деньги фаворита ее предшественницы Андрея Остермана, умершего в ссылке (банк отказывает без заверенной копии завещания и формального согласия наследников). В 1745 году обер-полицмейстер Нащекин лично громит частную торговлю на Полянке в Москве (описание вызывает в памяти знаменитый конфликт вице-мэра Бирюкова с террасой на Патриарших). При Александре I российскую жизнь сильно испортили военные поселения, однако не существует подписанных императором документов, которые бы их вводили официально. В 1841 году начальник почты жалуется министру просвещения на статью в журнале с критикой почты так: «Это попытка того либерального духа Западной Европы, который стремится подвергать действия правительств контролю свободного книгопечатания». Массовые уголовные дела «мрачного семилетия», включая дело петрашевцев, по которому чуть не расстреляли Достоевского, почти наверняка были провокацией агентов МВД, желавших отличиться в борьбе с революцией. Министр реформаторского правительства Александра II Дмитрий Милютин пишет о реформах почти неотличимо от Анатолия Чубайса (давать власть населению рано, инициатива может исходить только от правительства). В 1868 году — еще при том же реформаторе — запрещают журнал «Москва», которая распространяет «вредные учения, касающиеся основных начал народной жизни, государственного устройства, религии и нравственности, и при том в такой форме, которая не представляет в каждом отдельном случае явного и осязательного преступления, предусмотренного законами уголовными» (то есть — не нарушает закона, но нам не нравится). И так далее; это я пробежался далеко не по всем выпискам.