Ненавижу Стамбул. Ош проводил меня милым красным ковром на трапе самолета перед самой дверью. Ковёр -> самолёт. Стамбул встретил коврами, разложенными на проезжей части перед магазинами. Не люблю Стамбул за неряшливый, обшарпанный вид. Мне кажется, что город настолько древний, что у него нет шансов измениться. По крайней мере за время моей жизни. Мне в нём брезгливо. После Оша, конечно, фейерверк впечатлений. Мужчины! Лица холёны, шарфы лихо заброшены за спину, брюки обтягивают икры, бороды стрижены как гривы породистых лошадей. Женщины. А женщины как женщины. Уверенные деловые лица, короткие стрижки, цветные наряды. Кафешек на одной улице больше, чем во всём Оше. Как и котов. Коты чумазы. Всюду грязь. Ветер гоняет бумажки, пакеты, бутылки, залетает в разрушенные и сожженные дома выносит оттуда запах горелого мокрого дерева и гнили. Ноги липнут к тротуарам. Тротуары уложены булыжником, по краям тротуаров стоки. По стокам текут испражнения большого города. По булыжникам бегут босые дети, хотя, вроде, зима. Другие дети едят гнилые фрукты у помойки, разворошив мусорный пакет. Мама с грудничком разложив на тротуаре кучу хлебных останков, выбирает наименее плесневелые и снова ветер: морозит лицо, бьёт в нос запахом пряностей, салепа, глинтвейна, моря. Дома: узенькие, трехэтажные шириной в одно окно, шестиэтажные с двумя окнами, двухэтажные с балконом и статуями, деревянные, каменные с хитрыми барельефами, дома с деревьями на крышах и с крышами из жести на гнилых подставках, дома с деревянными расшатанными лесенками из помойных досок с древней бабушкой в окне и другие дома, тут же рядом, шикарные, просторные с картинами на стенах и безделушками на мебели. От количества деталей взрывается мозг. Моё внимание, злое, недоброе, сороконожкой ползет по стенам домов, цокочет по стеклам, заглядывает в квартиры, взбирается на башенки и куполочки, скользит по изогнутым улицам и изогнувшимся вместе с улицами домам, обвивает перильца у лесенок, решёточки у подвальных оконец, прыгает с разноцветных табличек с номерами домов на жрущих из помоек детей и еле ползающих от ожирения бездомных собак у каждого кафе. Клац-клац: сороконожка щёлкает последней парой ножек-зацепов соскальзывает по стене с граффити в решётку канализации и замирает там, смотрит снизу на шагающих людей. По улицам, наступая на канализационные решётки спешат турки. Турки лысеющие, с наглыми бандитскими мордами, пиратскими усами и бородами, блестящими остатками волос, собранными в пучок на затылке. Турки после операций по пересадке волос, мечтающие отрастить новые, шикарные патлы, набриолинить их, расчесать на широкий пробор и уложить волнами волосы на лобную кость. Турецкие девушки, в основном пухловатые, вид имеют весьма дерзкий, многие залеплены пластырем, после операций на носу. Мужчины много курят. Молодые турки, курят быстро, резко, едва касаясь фильтра губами. Турки в расцвете лет курят в кафе, не спеша, обсуждают важное. Работяги перекуривают устало, отдыхают. Старики, торговцы всяким хламом, курят через кулак, зажав сигарету между пальцев, затягиваются мощно, разом на треть сигареты. А я завел бороду. Редкую, козлиную, как у дьяка. Кручу её, наматываю на палец, дергаю челюсть вниз, ворочаю с помощью волос на челюсти свои темные мысли. Но чаще стараюсь ни о чём не думать, от греха, и бороду зря не терзать.