Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Дедушка умер на полу, в квартире, в которой я живу до сих пор. Как раз там, где сейчас стоит вода для собаки. Он проснулся утром, пошёл на кухню. Устал, наверное, плохо ходил под конец жизни. Посидел на стуле. Встал, чтобы подойти к раковине, упал и умер. Мама была на даче с соседями. Я всю ночь квасил с друзьями. Дедушке это, кстати, не нравилось, он ругался. Но нам было как-то не важно. Проснулся я с девушкой. Услышал шум. Нашел труп. Позвонил маме, она закричала. Хоронили деда на Смолнеском. Он был неверующий. Но почему-то его отпевали. В церкви я его не видел, жалею об этом. Родился дед в деревне, его мать рано умерла, он был старшим в большой семье, выжил в войну, затем всю жизнь служил, хорошо знал историю. На мой взгляд, отпевание, в разрезе его жизни - милая ирония судьбы. Но мои последние воспоминания о дедушке, это кухня. Лучше бы церковь, но во время панихиды я вынужден был ехать за какими-то документами для администрации кладбища. Поэтому успел только на традиционный салют в три залпа, с которым хоронят военных. Покидал землю на гроб, познакомился с какими-то родственниками с Украины, побухал с дядей и моими двоюродными братьями из Питера. Ни с кем с тех пор я не общался. Тоже жаль, но вот так сложилось. Мы разные и друг другу не интересны. С дедом я говорил мало. Я ничего не спрашивал про войну, про историю семьи. Меня интересовали другие вещи. А сам он почти не рассказывал. Папы у меня не было. Дедушка роль папы не играл, он был дедушкой. Строгий. Военный. Громкий. Со своеобразным юмором. И особой нежностью. В принципе, по общей канве: тон, движения, ситуация, было понятно, что тебя пожурили, но по ощущениям вполне подходило под слово отпиздили. Огромные, в две моих, шершавые руки, Паркинсон, запястья, шире моих нынешних. То ли бьют, то ли гладят тебя. Дедушка. Сейчас я бы послушал про войну. Про то как он выживал, как убивал, как дружил, как спасал, поинтересовался бы, что спасало его. Но я знаю лишь, что ранило его в картофельном поле под Питером в ногу, что лежал он больше года в госпитале (это и спасло), что познакомился в это время с бабушкой в блокадном Питере. Что ходил из Кронштадта на свидания с ней по льду, что в начале войны участвовал в таллинском переходе и чудом выжил. Они с другом дезертировали на остров за едой, когда вернулись на корабль, там все были мертвы. Корабли расстреливали немцы с самолётов. В том переходе погибло около 10000 из 20000 человек. Или 20000 из 30000. Никто тогда людей особо не считал. Дед редко плакал, а когда рассказывал про войну - каждый раз. Что там было? Теперь я не узнаю. Жаль, жаль. И не сделать мне из этой короткой истории никаких выводов. Информация тогда была мне не нужна. Сейчас её не у кого взять. Я бы на месте деда, рассказывал всё в подробностях, про войну, про семью, про то, как жили раньше. Про кровь и кишки, про трупы в несколько слоев, про блокадный Питер и красную от крови Неву. Про то, как восстанавливали страну и себя. Про то, как выживали в 1930-ые. Я бы размышлял и делал выводы. Но я не на месте деда, а дед уже давно растворился в земле и в памяти. Наверное, в его время говорить об этом было не принято. Возможно, это было настолько больно, что он старался забыть, вычеркнуть. Поэтому и плакал каждый раз, вспоминая. Может, существовали негласные запреты или было и так всё понятно, тем кто выжил. А детей и внкуов оберегали от ужасов войны. Ответа я уже не узнаю. Мне кажется, коллективная память людей о той войне и сдерживала нынешнюю. Оберегала мир от какого-то глобального пиздеца. В России участников боевых действий ВОВ в живых осталось несколько десятков тысяч. Их средний возраст 99-100 лет.