в юности я был про сплошной дестрой.
про харканье кровью и белизной,
про 180 в педаль по гудочной встречной.
я бежал, и бежал, и собирал все рвы,
я был гвоздь непокоя собственной головы,
рой жужжащих противоречий.

как влюблялся я, брат, знали во всех дворах,
во всех барах, подворотнях и кабаках
я любил опрокинуть рюмочку или шотик.
и мне нравилось думать, что я, как любой ушиб,
состою из нуля процентов своей души,
и на сто – из плоти.

как боролся я, против всех, супротив всего,
не хотел состраданья горького ничьего
и ничьей тишины, торжественней хора в храме.
я имел, наверное, с сотню таких друзей,
всех подбитых, сквозных, но вряд ли меня сквозней
на просвет по ране.

кто бы мне тогда рассказал, что я буду врач,
что я буду женат, два сына, считай, богач,
не пустырь по себе, а дом из себя литой.
я бы так хохотал, конечно, что барный стул
подо мной заскрипел бы, треснул и полыхнул
поперек и вдоль.

это скорость спокойствия – стать, наконец, горой,
нерушимой махиной. собственный броневой,
и звезда, и обод, и в центре ее – пламя.
в юности хотел я себя списать,
а теперь я света тонкая полоса
меж двумя холмами.

(c) грата