дед говорил, что был младше, чем я сейчас,
бегал с мальчишками по золотой степи.
нравилось им там бегать, играть, кричать,
в солнечном свете ребячий задор ловить.

утром — рыбачить, патроны искать в пыли.
после войны патронов осталось много.
поодаль до Самбека бежит дорога
и грузовик подскакивает вдали.

если запрыгнуть в кузов грузовика
на спину лег — и лежи себе всю дорогу.
сверху большое небо — его так много.
воля вокруг, только глазом успей сверкать.

воля вокруг — такая большая степь,
нет никаких границ, никакой преграды.
вот, это то, чего мне от жизни надо.
вот, это то, чего я хочу успеть.

дед говорил мне много, о самом разном,
трудно, но интересно сложилась жизнь.
как удалось ему себе сделать паспорт,
как довелось в Бранденбурге ему служить.

как в Ленинграде с коляской встречал с завода
бабушку, как в кочегарке топил котел.
как был начальником. штопал водопроводы
на острове, где швартуется ледокол.

в этих историях очень простая правда,
и юмор, и тихая грусть, и эффектный жест.
где-то вдали от пыльного Ленинград
в южной степи от ветра качнутся травы,
в дождь на покатой крыше шумит асбест.

много в России морей, еще больше — неба.
много границы, но сложно ее объять.
жизнь иногда похожа на детский ребус:
знаешь ответ, но не написать в тетрадь.

все потому, что волю так сложно выразить
только в картинах Куинджи, и, среди прочих.
в редких рассказах тех, кто ее воочию
видел, и в сердце воспроизвел и выносил.

дед говорил, что в самое время зябкое
(дочери две и пашешь на трех работах)
он все равно оставался себе хозяином,
и, уходя из котельной совсем замотанный,

глядел, как Большой Проспект уходил от центра,
и в самом конце дотягивался до моря,
где свет фонарей разбивался янтарной цедрой
и даже Васильевский остров вдруг стал просторен.

Азовское море сливалось с Финским заливом,
а сверху — большое небо. Такое чистое.
наверно, мой дедушка вырос очень счастливым.
ведь он захотел быть свободным — и получилось.

(с) знаменосец ира