мы поём в переходах, нам двадцать, мы дразним смерть. называем любовью похоть, чадим травой. мы беснуемся так, что трясётся земная твердь. мы не дружим ни с кем, а особенно с головой. от похмелья в затылке отбойные молотки, на измятой постели - следы безымянных тел. мы до звона пустые, но думаем, что легки. мы команда подонков и лузеров, шлюх и стерв.

поделись сигаретой, достань из распухших губ. ты такая смешная в позёрской своей тоске. всё вокруг бесполезно и глупо, но все бегут к своей смерти упрямо, как в притче о мотыльке. и дерьмо ведь случается - люди такая дрянь, их надежда горит, даже если сломалась ТЭЦ. проводи меня к чёрту, и голой постой в дверях. мы счастливые твари, живущие без сердец.

проторённой дорожкой от койки в дешевый паб, я иду, притворяясь осмысленно-деловым. бестолковая молодость, праздная, как наваб, волочится за мной по напудренным мостовым.


II

я пою над могилой. мне сорок. я видел смерть. все мои друзья превратились в табачный дым. танки так тяжелы, что трясётся земная твердь, где-то там на востоке, а нам же - болеть иным. нам болеть от того, что родителей ждут гробы, что от боли не спирт спасает, а трамадол. от того, что любовь превратилась в рутинный быт, в отупляющий путь от рабочего кресла в молл.

не гореть нам в Аду, не тонуть нам в реке Коцит, все дороги ведут в беспросветное Никуда. проводи меня к чёрту, но всё-таки сделай вид, что осталась ещё хоть искра под грудой льда. что осталась ещё возможность найти слова, отложив на секунду грядущий уже конец. нам доступен лишь сон и тяжёлая голова. мы несчастные твари, прожившие без сердец.

всё, что было привычным: от дедовых сигарет до сухих васильков, замурованных в словаре, стало ценным настолько, что сил удержаться нет,
на потёртом паркете,
на битуме,
на Земле.

всё, чего я хотел бы - вернуться на тридцать лет,
отряхнуться от пепла, очиститься от дерьма,
и с ребяческим пылом тому себе дать обет,
что меня никогда,
ни за что
не погло́тит тьма.

(с) джио россо