старый дом опустел, покосился и стал ничьим.
не слышны голоса. не мерцает в окне ночник.
не дурачатся дети, не бегают, не кричат.
и под трели сверчков не смакуют соседки чай.
здесь осталась печаль да верблюжий цветастый плед
(помню, часто любил согреваться в его тепле);
двухкассетный «маяк», из которого пел Лоза;
металлический поезд (в наборе с ним шёл вокзал);
голубые обои на кухне; винтажный шкаф;
подоконник, обставленный примулами в горшках;
мягкий дедушкин шарф и гитара, и портсигар…
мне казалось, что это останется навсегда.
я тогда и не думал о счастье. был слишком юн,
чтобы видеть, как время затягивало петлю,
чтобы думать, что близкие люди пойдут в утиль.
я тогда и не знал, что мне с ними не по пути.
…прикоснуться к рукам их, услышать их голоса…
я смотрелся, как в зеркало, в них, отражаясь сам.
время шло на часах. опадала в саду сирень.
старый дом опустел, покосился и отсырел.
больше нет никого в нём. и дед не ворчит о том,
как он мартовским вечером мне проиграл в «Лото»,
как порвалось пальто, как потом заболел сустав
и ещё как, насытившись жизнью, старик устал.
здесь никто не живёт — в палисаднике поросло
сорняками, в сарае упало на пол весло.
здесь любому везло — дед душой был любых коммун.
но когда умирал он, никто не пришёл к нему.
прежний дом постарел, накренился и стал ничьим.
не поёт Корнелюк, не мерцает в окне ночник.
и встречают грачи на ветвях, а не дед, гостей.
в этом доме пуста и гостиная, и постель.
старый дом опустел. зеркала поглотил шифон.
дед с портрета на полке смеётся, почти живой.
в этот дом я пришёл только несколько лет спустя,
чтоб понять, что не вечна печаль, а тоска — пустяк.
ордена не блестят, и медали давно в пыли.
дед забыл про пальто и сустав уже не болит.
я пришёл в этот дом посмотреть, кем теперь не стал
прежний маленький мальчик, чьё сердце отныне — сталь.
реже бьётся хрусталь, реже слёзы текут ручьём.
здесь так пусто, что даже не плачется ни о чём.
но когда прихожу я наведаться в старый дом,
дед с портрета на полке зовёт поиграть в «Лото».
(с) игорь врублевский