Во всей это смертной тоске хочется дела. Хочется маленьких шагов друг к другу. К тем, кто важен. Кто дорог - теплом, образом мыслей, родством крови, чём-то ещё. Хочется единения. И вот мы встретились у театра Современник - четверо дорогих друг другу людей в дутых куртках и плюшевых пальто - достали наушники, врубили аудио-спектакль «Ненапрасная юность» (ко-продукция Современника и МХТ). И отправились вслед за голосами. Это была не эскапистская попытка театра в нелёгкие времена, а вполне конкретное давно запланированное исследование. И мы решили его не отменять. Ну а за что ещё держаться в эти дни, как не за маленькую жизнь? Но написать я хотела про другое. Вот как объяснить эту силу искусства вбирать в себя моментально все вдруг возникающие контексты? Идёшь по Рождественскому бульвару, вниз по горке, параллельно в наушниках - история Лилии Толмачевой. Голос говорит о театре, как территории свободы, о желании живого и настоящего, об искусстве жизни, а не болотистой субстанции, больше смахивающей на ее антипод. Затем - переходишь почти в бег. Потому что голос говорит - бегите. Как в начале марта бежали здесь толпы, подгоняемые собственными массами, потому что был март 1953. Давка, по пути в сторону гроба, в котором лежит страшный человек. А где-то рядом другой гроб, в нем лежит Прокофьев, умерший с первым в один день. Но не «удостоившийся» давки. Голос ведёт тебя в самый эпицентр. На Трубную площадь 1953-го, перекрытую грузовиками и военными. Давка, люди, бег, страх, слёзы, давка. Но вот ты добегаешь с этим голосом в ушах до Трубной площади 2022-го. Вокруг люди. Их немного. Вокруг грузовики - их много. Белые с синими полосами. Мигающие синими огнями. Хмуро взирающие на людей «вы только попробуйте». И ты не пробуешь. Ты сворачиваешь на Неглинную. И удаляешься от автозаков в сторону. Голос переключается. Теперь - это Игорь Кваша. Он ведёт тебя по Неглинной. Просит найти дерево. Это сложно. Но ты находишь. И стоя возле этого деревца в нелепой кадке, ты слушаешь: «Обратно иду — поле кругом, снег выпал, видно… По мне стрелять начали… Ну, я, конечно, на землю плашмя. А холодно… Хочу встать — над самой головой: жжить, жжить! Опять лежу… долго… Чувствую, коченеть начинаю… Вижу, кто-то ко мне подползает, наш… «Лежи, говорит, башки не поднимай, тут, говорит, мертвая полоса…». Это значит, когда нельзя ни назад, ни вперед двигаться… Лежим оба… Дурацкое положение. Он крепче меня был, а я чувствую, что замерзаю. Лежать нужно было до темноты, в темноте легче, а ее еще и не видно было… Он мне начал лицо растирать снегом… Наверное, увидел, что нос побелел… А мне вдруг спать захотелось… Он знал, что это смерть… Расстегнул полушубок, прижал к себе… тепло от него… О девушке вдруг начал говорить — как она хороша, как любит его, как он вернется и женится на ней… Эта тема там популярная… Он совсем разгорячился, а мне тоже, знаете, тепло стало, он все называл ее — Белка… Потом рассказывал смешную историю, как он однажды… Так мы лежали, а темнота только-только спускалась. Он тоже устал и озяб… а я уже засыпал. Помню, он сильно ударил меня кулаком, я очнулся, снова понял все, что происходит, не выдержал, вскочил на ноги… Вот тут-то меня и стукнуло… (показывает на грудь) сюда. Я упал… Он ругался, бранил меня… Ну, а мне уж было все равно. Вдруг он вскочил, схватил меня поперек туловища и побежал… По нему стреляли, а он бежал по замерзшему кочковатому полю… Бежать было недалеко, до перелеска…» Кваша репетирует монолог из пьесы Розова «Вечно живых». А вот ещё. И ещё. Просит остановиться у следующего дерева. И - снова «Вечно живые». Ты идёшь к кульминации пути. На Камергерский. Куда же ещё? И здесь тебя перехватывает голос Ефремова. Пусть самого младшего, но такого похожего на тот - другой голос. Самого старшего. Голос рассказывает утопическую мечту, родившую оттепель и надежду. Мечту о свободе и благородстве. Мечту про единомышленника. Мечту о со-творчестве - мучительном, но кристальном и честном. Мечту о равенстве, правде и жизни. Мечту о театре без деспота.