Февральские заметки о Г.П. Щедровицком и ММК* Продолжая линию противопоставления «мышления» («мыслительной действительности») и «деятельности» (которую он описывает в терминах «реальности» ситуаций жизнедеятельности») Георгий Петрович Щедровицкий фиксирует важную антропологическую и педагогическую проблему. «…Итак, действительность моего мышления была задана и определена чтением большого количества книг - от Диккенса или даже, может быть, от Вальтера Скотта, Жюля Верна, Джека Лондона, Фейхтвангера до Лависса и Рамбо - и формированием собственных представлений на основе этих и многочисленных других исторических книг, которые, по-видимому, были для меня очень значимыми. [В этой действительности] существовал свой мир оценок, и, наверное, там, в действительности мышления, существовало мое представление о самом себе и о своей личности. Моя личность мною представлялась не в реальности ситуаций, в которых я на самом деле жил - двора, семьи, класса, школы, спортивной школы, непосредственных товарищей, а в действительности истории. Это… была действительность моего мышления и даже моего призвания, предназначения… А с другой стороны, были - всегда локальные, узкие, коммунальные, если хотите, - ситуации реальной жизни, где надо было отвечать какими-то поступками на действия других, скажем, драться или, наоборот, убегать, реагировать на что-то, или наоборот, не реагировать, исключать, определять, оценивать. Где надо было делать уроки, вести общественную работу и т.д.…. Это создавало совершенно особый мир жизненного опыта. Какого? Этот вопрос приобретает особое значение в связи с сопоставлением одного мира, заданного действительностью мышления, чтением книг, проецированием себя в историю, с другим - миром повседневной жизни. Собственно говоря, весь вопрос заключается в том, какими маркерами отмечает каждый человек то и другое, что для него является подлинным миром. И даже если для него оба эти мира подлинные, т.е. он живет с открытыми глазами, то ведь еще вопрос: как эти два мира у него сочленяются и сочетаются друг с другом? Можно, например, вообще не придавать никакого значения всему тому, что ты читал, и всему тому, чему тебя учили. Так, естественно, и поступает, как я сейчас знаю после опыта работы преподавателем в высшей школе, большинство молодых людей. Они просто отбрасывают все то, чему их учат, все то, что они читают, как не имеющее жизненного значения, и замыкаются в своем маленьком мире повседневного опыта. Студенты, например, - и это меня поразило - твердо знают, что им нужно и чего им не нужно. И они ставят такие фильтры, которые освобождают их от всего лишнего, с их точки зрения. Они просто все это отбрасывают. Так они создают свой замкнутый, маленький мирок. Вот видите, я воспользовался штампом, и это говорит о том, что, по-видимому, другими людьми это положение было осознано, и давно… Итак, весь вопрос заключается в том, какое отношение устанавливается между этими двумя мирами: что с чем мы соотносим, и какой из этих миров мы считаем главным и определяющим. Я уже сказал, что большинство представителей современного мне поколения, причем и интеллигенты в том числе, превалирующим и определяющим считали и считают мир реальных ситуаций. Сегодня мы также повсеместно сталкиваемся с подобным самоопределением. Именно поэтому современные поколения являются принципиально а-историческими. Для них не существует ни исторической действительности, ни их собственного действия в истории. Про себя же я могу сказать очень твердо: для меня - это можно рассматривать как уродство моего воспитания - определяющей и единственно реальной действительностью всегда была действительность исторического существования человечества… мир человеческой истории, был для меня не просто действительным, а реальным миром, точнее, миром, в котором надо было реализоваться. Кстати, для многих и многих моих сверстников и соучеников на философском факультете (но не на физическом - мы до этого еще дойдем), для многих студентов философского факультета дело обстояло точно так же. Для Давыдова, Ильенкова, Зиновьева, Мамардашвили и для многих других…».