В поисках тридевятого царства - 4 Радикальный шаг в сфере переосмысления природы «социального», инспирированный в существенной степени рефлексией опыта ХХ века, во всяком случае, в русской философии и литературе, связан с именем Александра Зиновьева. Сразу хочу оговориться, что как в социологических романах, так и в публицистике Зиновьева в причудливой пропорции перемешаны описания теоретических схем и моделей и этические максимы или заповеди, ориентированные на технологию и этику индивидуального личностного самоопределения. Как в своё время отметил Гусейнов: «Учение о житии Зиновьева продолжает и дополняет его социологию. Без него последняя была бы беспросветной. Более того, в индивидуальном жизненном замысле Зиновьева, по его собственному признанию, сама социология может быть адекватно понята и разумно осмыслена только с учётом и в свете его учения о житии». Я с этой точкой зрения не согласен: на мой взгляд, социологическая «антиутопия» Зиновьева, безусловно, имеет свой самостоятельный теоретический и онтологический смысл и, как я написал в своём сегодняшнем комментарии она формировалась в период 1949-1959 года в СССР — во многом в спорах с моим отцом, Георгием Петровичем Щедровицким. Более того, можно сказать, что учение о житии Александра Зиновьева, даже чисто хронологически возникшее позже его социологических романов, так и его «логической социологии», ориентировано на поддержку «слабых Духом» – тех, для кого предлагаемая теоретическая схема и вытекающие из неё следствия оказываются непосильным, а может быть, и разрушительным интеллектуальным вызовом. Вместе с тем наличие такой связи между условно «социологией» и условно «этикой» Зиновьева, безусловно, затрудняет понимание его идей и наш анализ. Социология Зиновьева на первый взгляд написана исключительно о России и русском, а точнее и ýже – о «советском обществе». Этот тезис требует дополнительного пояснения. Александр Александрович часто говорил, что история царской России определила природу возникшего на её развалинах «советского» общества. Можно сказать, что устройство русского самодержавия, православия и деятельности православной церкви, традиции централизации общественной жизни, пронизывающей власти царской бюрократии, специфическая конструкция крестьянского «мира» до и после событий 1861 г., а также отсутствие ряда ключевых общегражданских институтов предопределили победу Октября и создания общественного строя «русского коммунизма». Однако, как бы то ни было, наиболее выраженной «классической» формы эти социальные структуры достигли в СССР. Именно в СССР коллективные (т.е. собственно социальные) формы быта достигли гипертрофированных масштабов; коммунальный аспект жизни начал явно превалировать над «деловым» и «формально-юридическим». Скелетную социальную структуру нового общества уже к началу 20-х годов составило чиновничество, крестьянская Красная армия и карательные органы (которые сам Зиновьев часто назвал «сверхвластью»). Представители остальных социальных групп в подавляющем большинстве были физически уничтожены (либо покинули страну), а сами эти группы, в том числе и так называемый «рабочий класс», приобрели маргинальное положение. К слову сказать, именно эти социалистические силы и учредили «сталинский социализм». Здесь сложился «советский коллектив» – первичная социальная «клеточка» советского общества, в котором доминирует «чистая социальность», в тех или иных формах навязывающая себя индивидам. В этой «клеточке», как в капле воды, проявляются законы универсальных коммунальных отношений. Из неё как исходной структуры формируются более сложные социальные отношения. Клеточка коммунизма – это первичные деловые коллективы: заводы, фабрики, колхозы, школы, больницы. Клеточная структура – основа общества. Каждая клеточка – общество в миниатюре, а все общество в целом представляет собой разросшуюся клеточную структуру.