Благодаря отчасти своему подчеркнутому «объективизму», Плеханов понимал, что критики в области искусства и литературы должны быть сдержаны в выражении своих собственных политических предпочтений. Поскольку все общественные и политические идеалы исторически и социологически имеют своё оправдание, постольку нормативный подход в эстетике явно не научен. Если же эстетика желает, чтобы её принимали всерьез как научную дисциплину, ей следует перестать читать нравоучения художникам на предмет того, каким искусству надлежит быть и какие идеалы искусство должно провозглашать; вместо этого критики должны объяснять, что такое искусство и почему оно принимает данную определенную форму в такую-то определенную эпоху. В литературной и художественной критике строгие научные правила, разумеется, менее обязательны, а более уместны оценочные замечания или указания. Но даже критик, полагал Плеханов, не должен оценивать произведение искусства по субъективным меркам своего собственно отвлеченного идеала. В частности, критику не следует понуждать художника поддерживать своим искусством какую-либо политическую линию, ведь это только отвлекает внимание от подлинного своеобразия художественного произведения и от его эстетического и идейного воздействия. Задача искусства – отражать сознание общественности, и если искусство желает делать это хорошо, то оно может и не принимать во внимание взгляды критиков относительно того, каким искусству следует быть. <…> Свои взгляды на роль критика Плеханов изложил в теории «материалистической» литературной критики. В первую очередь критик-материалист должен определить и исследовать «социологический эквивалент» рассматриваемого художественного произведения, перевести идеи анализируемого произведения с языка художественных образов на язык социологии. Вслед за тем, на втором этапе нужно осуществить собственно художественный анализ произведения, что означает – установить, насколько адекватно его форма выражает содержание. <…> Если проанализировать вклад Плеханова как литературного критика более внимательно, то поражает вот что: он скорее готов принять историческую относительность своих оценок искусства прошлого, чем своих оценок направлений современного ему искусства. Это больше всего заметно в радикальном осуждении Плехановым модернистского движения, особенно символизма, который он оценивал по меркам реализма. Эта непоследовательность происходила из внутренних противоречий позиции Плеханова. В основе этой позиции лежит, с одной стороны, убеждение в том, что всё, что существует, исторически оправданно и неизбежно, но, с другой стороны, постулат, в соответствии с которым научное понимание законов развития даёт возможность установить, какие тенденции прогрессивны, а какие – нет; поэтому все, что своим существованием противоречит этому диагнозу, подлежит осуждению. К современным ему интеллектуальным и художественным движениям (и к тем, которые он всегда не одобрял, и к тем, которые он не предвидел), Плеханов относился не столько как объективный учёный, заинтересованный в том, чтобы открыть их социальный генезис, но скорее как судья, который выносит окончательный приговор с точки зрения высшей научной компетентности относительно «того, что должно быть». Это, разумеется, только другое выражение той же самой догматической уверенности, которая привела Плеханова к осуждению большевистской революции как нарушения научно установленных законов исторического развития. <…>