В части I этой книге («Добро в человеческой природе») Соловьёв пытается придать своей этике эмпирические основания, выводя этику из чувства стыда, сострадания и религиозного почитания («благоговения»). Стыд (его прототипом является стыд сексуальный) выражает отношение человека к тому, что ниже человека; чувство стыда напоминает человеку о том, что он духовное существо, призванное к более высоким целям, чем мир физической материи. В своём дальнейшем развитии стыд переходит в совесть, роль которой состоит в том, чтобы восстанавливать целостность во внутренней жизни индивида. Сострадание – общественное чувство, выражающее отношение человека к себе подобным, т.е. к своим собратьям; роль сострадания состоит в том, чтобы превратить общество в целостный организм, в сущностную истину, т.е. действительную солидарность всех существ. Наконец, религиозное благочестие выражает отношение человека к тому, что выше его; его роль – восстановить целостность человеческой природы путём объединения её с абсолютным центром вселенной. Тот факт, что чувство стыда, сострадания и религиозного благоговения – универсальные чувства, является для Соловьёва убедительным доказательством того, что создание общезначимой и автономной системы этики (т.е. системы, не зависимой от метафизики и от положительной религии) – возможно. В то же время, вслед за Кантом, Соловьёв настаивает на том, что этика не может основываться на психологических данных. Всеобщность и необходимость придаёт этике разум. Говорить об этике можно лишь тогда, когда разум выводит внутреннее этическое содержание из природных данных и подтверждает это содержание в качестве категорического императива, который не зависит от психологических оснований. В части II «Оправдания добра» («Добро от Бога») Соловьёв развивает свой тезис о том, что добро коренится в Абсолюте. В последней части («Добро в истории человечества») он рассматривает проблему нравственности в международных, политических и экономических отношениях. Соловьёв утверждает здесь, что этические соображения должны играть всё большую роль в политике, и критикует национальный эгоизм; но одновременно с этим он оспаривает космополитизм, утверждая, что уважение к национальности невозможно отделить от уважения к личности. Экономическую деятельность Соловье считает спиритуализацией природы и настаивает на том, что её, эту деятельность, не следует считать всего лишь борьбой за существование. Важнейшая роль государства, на его взгляд, состоит в том, чтобы защищать слабых и, значит, взять на себя ответственность за то, чтобы экономические отношения опирались на возможно более здоровое этическое основание. По этому вопросу Соловьёв вступил в полемику с Чичериным, который защищал экономику в духе laissez faire, а также с Толстым, в глазах которого государство как таковое было только организацией грабежа. <…> Полемизируя со своим другом Л.М. Лопатиным и со своими собственными прежними взглядами, выраженными в «Лекциях о Богочеловечестве», Соловьёв утверждает теперь [в период «Теоретической философии», 1897–1899], что человеческое сознание не субстанция, а только «гипостасис». Единственная субстанция в настоящем смысле этого слова – это Абсолют. Только после своей смерти человек, наконец, субстанциализируется в вечной идеальности; поэтому субстанциальность – это предел судьбы, а не внутреннее свойство человеческой души. <…>