Как упоминалось ранее, выбор Соловьёвым первосвященника пал на римского папу. Подобно Чаадаеву до него, Соловьёв пришёл к выводу, что в ссоре с Византией правота была на стороне Рима. Отколовшись от всеобщего единства, православная церковь позволила, чтобы христианство стало прислуживать национальному партикуляризму. Католическая церковь тоже делала ошибки, но она была активной исторической силой, посвятившей себя строительству Царства Божия, тогда как в православии течение подлинного христианства представлено в созерцательной жизни монастырей. <…> Соловьёв был человеком удивительных противоречий: осуждая все формы национализма, он верил, что России суждено сыграть мессианскую роль в политическом объединении человечества под властью царя. Русская империя станет «третьим Римом», который примирит первые два. Успех этой миссии, на взгляд Соловьёва, зависит от внутреннего преобразования российского общества и, в частности, от решения еврейского и польского вопросов. Но при всех этих своих оговорках тем более удивительно, насколько сильно Соловьёв тяготел к идеализированной картине русского самодержавия и до какой степени его оценки находились под воздействием взглядов, распространённых в реакционных кругах, – взглядов, против которых он сам же и выступал. Русский абсолютизм, по мысли Соловьёва, создаст обновление и искупление Европы путём конфронтации с безбожными силами Западного мира; правда, Соловьёв не высказывал в точности то, что он имел в виду, но не может быть никакого сомнения в том, что его вера в такого рода миссию официального правительства несовместима с заявленным им идеалом полной свободы совести. <…> К чести Соловьёва, он был способен признавать свои ошибки. Чем дальше, тем больше он терял иллюзии, связанные с «христианством» консервативных кругов, где и к нему тоже относились с возрастающим недоверием, а в связи с жестоким голодом 1891-1892 гг. он даже начал сомневаться в позитивной роли самодержавного государства. В своей лекции «Об упадке средневекового миросозерцания» (прочитанной в 1891 г., в год голода) Соловьёв утверждал, что неверующие больше сделали для прогресса человечества, чем христиане. (После той лекции Леонтьев объявил его негодяем и орудием Антихриста.) В следующем году Соловьёв сказал Е. Трубецкому, что ему хочется присоединиться к неверующим и бороться против христиан своего времени. Несомненно, это было сказано в момент раздражения, но это раздражение выражало неподдельную горечь разочарованного идеалиста. <…> Соловьёв воспринял от Фёдорова его критику «воли к рождению», а также представление о том, что победа над смертью – единственное нравственное разрешение драмы истории. Соловьёв также принимает мысль Фёдорова о том, что искупление должно быть общим, коллективным актом и что единственный способ, каким человечество может достичь бессмертия, – соединение в Царстве Божием на земле. Очевидно, однако, что Соловьёва не мог не отталкивать натурализм Фёдорова и его откровенный культ науки, и он не особенно симпатизировал почитанию предков и связанному с ним эгалитарному коммунизму. Больше того, осуждение Соловьёвым деторождения соединялось у него со своеобразным панэротизмом – точно так же как его концепция всемирного воскресения была связана с неоплатоническим и романтическим идеалом восстановления космического единства и Богочеловечества. Короче говоря, Соловьёв перенял у Фёдорова некоторые идеи, но ассимилировал их в несоизмеримо более сложное философское мировоззрение – мировоззрение, которое, несомненно, имело больше общего с идеями Новалиса и Баадера, чем с воззрениями, развитыми в «Философии общего дела»… ».