Бакунин, подобно Марксу и Энгельсу, считал, что основная проблема философии – это спор между материалистами и идеалистами. Принимая материализм, Бакунин руководствовался не только теоретическими соображениями, но также – и даже прежде всего – нравственными принципами. «Обожествляя человеческие вещи, – декларировал он, – идеалисты всегда приходят к торжеству грубого материализма <...> защищая идеалистические доктрины, невольно оказываешься увлечённым в стан угнетателей и эксплуататоров». В практических, повседневных делах, утверждал Бакунин, именно материализм является подлинным идеализмом; так происходит потому, что всякое развитие содержит в себе самом отрицание отправного пункта своего же движения таким образом, что если исходная точка – материальное, то отрицание будет идеальным. Следовательно, материализм ведёт к подлинному идеализму и постулирует полное и окончательное освобождение общества, поднимая «красное знамя экономического равенства и социальной справедливости». Бакунин иллюстрирует свою аргументацию, указывая на противоположность Италии и Германии: Италия, по его мнению, страна материалистической цивилизации, а Германия – страна самого возвышенного идеализма. В Италии, писал Бакунин, можно дышать свободно, тогда как само имя Германии олицетворят «грубое и торжествующее холопство». Компенсируя недостаточность реальной жизни духовным бегством в сферу метафизических идей, немцы сделались самой худшей разновидностью филистёров и холопов, послушными исполнителями самых антигуманных приказов правительства: «Можно даже сказать вообще, что чем возвышеннее идеальный мир немца, тем уродливее и пошлее его жизнь и его действия в живой действительности». <…> Поскольку Бакунин делал акцент на значении коллективного начала, его анархизм отличался от индивидуалистического анархизма Прудона и был прямой противоположностью асоциального и аморального анархизма Макса Штирнера. В отличие от Штирнера, Бакунин не восстаёт на общество и прославляет эгоизм; наоборот, он даёт понять, что бунтовать против общества так же бессмысленно, как и бунтовать против законов природы. Зависимость от законов, управляющих общественным поведением, не ограничивает автономию индивидуальности, поскольку общественные нормы – в отличие от политического законодательства – не навязаны какою-то чуждой волей, но представляют собой внутреннюю необходимость. Где нет внешнего диктата, там чувство свободы и самореализации возможны только в пределах общества, потому что и свобода, и самореализация возникают в результате спонтанного слияния индивидуальной воли с волей коллектива. Этот ход мыслей показывает, что анархизм Бакунина основывался на представлении о диаметральной противоположности общества и государства; общество – естественный элемент, обеспечивающий формой интернализованного контроля, тогда как государство – это отчуждённая, антиобщественная сила, которую нужно уничтожить для того, чтобы освободить социальный инстинкт, глубоко залегающий в человеческой личности (Бакунин замалчивает тот факт, что в условиях революционной практики вряд ли возможно проводить различие между двумя этими сферами). Общество – продукт природы, тогда как концепция «общественного договора», постулировавшая более совершенное – досоциальное – состояние и рассматривавшая общество как механический и совершенно искусственный агрегат из отдельных людей, – это опасная метафизическая теория, которая на практике (независимо от либеральных намерений тех, кто её придерживается) санкционирует абсолютный авторитет государства. Вся политико-правовая сфера действительности – это, в сущности, искусственный продукт определённой стадии мышления в процессе человеческой эволюции, причём политика тесно связана с теологией: та и другая исходят из того, что человек по природе зол и должен быть ограничен и подчинён принудительной дисциплине. В сущности, всякое государство – это Церковь во времени, а всякая Церковь не что иное, как божественное государство. <…>