История философии России — 230. Место Страхова в русской философии
Редко кто хочет признать центральное положение человека. Натуралисты, материалисты, позитивисты – едва ли даже не самые ярые противники мысли о главенстве человека в мире и, следовательно, в этом пункте сильнее других враждуют против рационального взгляда на вещи. Источник вражды здесь довольно ясный: они полагают центр в другом месте, в необходимых силах вещества, в других мирах, в других областях природы, – во всяком случае, в чём-то более глубоком, далёком, таинственном и необъятном, а не в столь известной и довольно жалкой вещи, как человек. Из подобных же побуждений отвергается центральность человека и исповедниками других воззрений. Между тем, когда и где было найдено в природе существо или явление более загадочное, более высокое, более таинственное, более сложное, чем человек? Не составляют ли явных мечтаний все попытки отыскать в мире тайные силы, иррациональные явления, – попытки, которые тянутся через всю историю человечества. Солнце со своими огненными дождями и извержениями, – которые когда-то воспевал Ломоносов, – не есть ли простейшая вещь в сравнении с тем, что совершается в человеке? Действительно, мир вовсе не так великолепен и дивен, чтобы человек не мог считаться его центром. Все открытия, все исследования только упрощают наше понятие о мире, снимают с него фантастические краски, а никак не увеличивают того разнообразия и той загадочности, которую мы так охотно желали бы перенести с себя на внешние предметы. Человек – вот величайшая загадка, узел мироздания. Если мы ищем выхода из этого мира, то нам необходимо понимать этот мир, видеть, так сказать, его связи и границы. Вот в каком отношении я считаю полезной свою книгу. Она не заключает в себе решения дела, но её можно назвать – как называется одна из её статей – точной постановкой вопроса. Если бы я сказал: мир таков, как он описан в этой книге, то я уверен, самый ярый вольнодумец, самый отчаянный материалист, – люди, всё решившие и ни перед чем не задумывающиеся, почувствовали бы некоторое недоумение. Так мы боимся знания, так в каждом человеке говорит незаглушимая потребность чего-то таинственного. Материалист, разрешивший всё в атомы, созерцает эти атомы с некоторым благоговением (недаром Бюхнер как-то назвал атомы – божествами), и вы оскорбите его, вы произнесёте кощунство, если скажете, что вполне понимаете его атомы, что в них для вас нет ничего загадочного. Так точно, эту книгу можно считать кощунством против того фантастического мира, которому многие, сами того не зная, поклоняются; из нее вытекает требование – искать такого предмета, на который мы могли бы с должным правом обратить своё благоговение
Н. Н. Страхов
Н. Н. Страхов (1828–1896) – русский философ, литературный критик, один из идеологов почвенничества, близкий друг Достоевского и Толстого. Главное его расхождение с А. Григорьевым – отношение к философии Гегеля, которую Страхов толковал не в рационалистическом, а, напротив, в мистическом духе. Разработал особую версию холизма, в рамках которого рассматривал естественнонаучные идеи. Стоит отметить, что именно Страхов в своей «борьбе с рационализмом» и его влиянием на русскую философскую культуру изобрёл термин «просвещенство». Отметим также, что в историографии русской философии Страхов, в общем и целом, остался недооцененной фигурой. Подробнее о его философии говорится в «Истории русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджея Валицкого (1930–2020). Приводим выдержки из текста:
«Главным в мышлении Страхова было представление, что природа и общество образуют органическое целое. Страхов был уверен, что гегелевская философия даёт теоретические основания для такого холистского взгляда на мир. Его интерпретация философии Гегеля, конечно, отличалась от интерпретации А. Григорьева: Страхов видел в гегельянстве не форму рационализма, а напротив, считал Гегеля «чистейшим мистиком», связанным традицией мистицизма Баадера, Мейстера Экхарта и Ангелусе Силезиуса.
