При таких взглядах не приходится удивляться тому, что Григорьев занимал оригинальную позицию по вопросу о «лишних людях» в русской жизни и литературе. Он признаёт, что «лишние люди» действительно утратили корни в собственной почве и уделом их стала внутренняя раздвоенность; но этот процесс, по мысли Григорьева, необходим для того, чтобы обогатить саму почву и помочь ассимилировать европейские начала и начало личности. «Лишние люди» оторвались от своей почвы, но судьба их – в том, чтобы вернуться домой не только кающимися блудными сыновьями, но такими людьми, которые принесли с собой новый и ценный опыт, накопленный во время их «скитальничеств». Излюбленным подтверждением этого тезиса был для Григорьева путь Лаврецкого, героя «Дворянского гнезда» Тургенева. По сути дела, Григорьев истолковал идеологическую эволюцию самых выдающихся русских писателей, начиная с Пушкина и кончая Достоевским, как аналогичный процесс «укоренения», то есть возвращения к народной почве. Поэтому в спорах шестидесятых годов Григорьев горячо поддерживал «лишних людей» в противовес «клеветнической», по его мнению, критике Добролюбова. <…> Центральное место в мышлении Григорьева занимает особая концепция народности в литературе – концепция, которую он противопоставил как требованию подчинить литературу общественным и политическим целям, так и идеалу искусства для искусства. Это позволило ему примирить романтический эстетизм с оправданием реалистических тенденций, а культ великих романтических поэтов (помимо Пушкина Григорьев высоко ценил Мицкевича и Байрона) – с пониманием и симпатией к поэзии Некрасова. Поскольку в его концепции народности определенное место занимает фольклорное начало, то в целом Григорьев склонен приветствовать процесс демократизации в литературе, который выражался в появлении писателей недворянского происхождения и в проникновении литературы в глубинные слои народной жизни. Однако нужно помнить, что понятие народности в мировоззрении Григорьева соединялось с романтическим иррационализмом и консервативным взглядом на историю – представлением о том, что «органичность» противостоит рациональному мышлению и сознательным попыткам переделывать действительность. Это, конечно, мешало ему понять, что «теоретики», которых он критиковал, – Чернышевский, Добролюбов и Писарев, – на самом деле тоже были органическим порождением русской почвы…».