Сам-то Гегель, основоположник «исторического воззрения», как раз обладал «историческим чувством», но это чувство совершенно исчезло у его учеников: у них не осталось ничего, кроме догматический телеологической «теории истории» – абстрактной модели эволюции, в соответствии с которой жизнь развивается по предустановленному плану. В этой теории истории, как и во всяком рационализме, подразумевается, что реально существует некий отвлеченный Дух Человечества – представление, которое Григорьев отвергает как иллюзию, поскольку действительным бытием, по его мнению, обладают только конкретные индивиды – индивидуальные человеческие существа или коллективные индивидуальности Основные возражения А. Григорьева против «исторического воззрения» (и «исторической критики») можно свести к трём пунктам. Во-первых, он обвинил представителей этого направления в том, что каждое «последнее слово» прогресса они преподносят как абсолютную ценность, сводя всё богатое разнообразие жизни к упрощенной формуле «постепенного приближения» к тому, что принято за норму в данный момент. Во-вторых, Григорьев почувствовал, что вера представителей «исторического воззрения» во всеобщую и неизбежную природу прогресса приводит их к недооценке своеобразия народа, к тому, что упускается из виду значение конкретно-индивидуального и неповторимого феномена и игнорируется всё то, что невозможно объяснить всеобщими законами. В-третьих, отождествляя своё собственное сознание с имманентным Разумом Истории, идеологи «исторического воззрения» виновны в том, что пытаются осуществлять сознательный контроль над жизнью и считают себя вправе втискивать жизнь в прокрустово ложе логики и резать скальпелем на части её живую ткань в самодовольном убеждении, что такая операция окажется целительной. Это абсурдное и вредное притязание, утверждал Григорьев; оно не принимает в расчёт тот факт, что жизнь направляется Божественным творчеством – «живым фокусом высших законов самой жизни» – и что человек должен прислушаться к иррациональной пульсации жизни вместо того, чтобы пытаться контролировать жизнь. Выход за пределы «исторического воззрения» Григорьев считал заслугой позднего Шеллинга, который в своей «Философии откровения» настаивал на личном бытии, персональности Бога, вновь утвердил человеческую индивидуальность в качестве абсолютной ценности и заложил основу для понимания того, что народы – это тоже уникальные и иррациональные, исключительные личности, не подверженные воздействию так называемых всеобщих законов человеческой эволюции. <…> … «возвращение к почве» не означало для Григорьева (в отличие от славянофилов) отвержения западных ценностей или отрицания принципа персональности. На взгляд Григорьева, не только «кроткий» тип, идеализированный славянофилами, но и его противоположность – «хищный» тип, представляющий индивидуализм, имеет в русской почве свои корни. Органический синтез уважения к традиции и принципу личности, естественного роста, как у растения, и утонченно-рационального сознания, – словом, синтез славянофильства и западничества, – нельзя считать внутренне невозможным. Такой синтез, по мнению Григорьева, уже произошёл в творчестве Пушкина и произойдёт также в обществе, потому что великий поэт всегда является самым совершенным духовным органом своего народа и непогрешимым предвестником его будущего.