«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 96 Москва образца 1993 года поражает героя нового романа Александра Александровича Зиновьева, вернувшегося туда после пятнадцати лет эмиграции («Русский эксперимент», 1995). Поражает буквально во всех своих проявлениях. «Настоящее» России, раскрывающееся перед читателем в форме диалогов нескольких основных персонажей, резко контрастирует с «героическим» прошлым СССР, которое описывается от лица главного героя. Роман завершается тем, что герой отправляется на баррикады, возведенные вокруг Белого Дома осенью 1993 года. Его дальнейшая судьба остается нам неизвестной. Лично у меня не возникло ни тени сомнений, что Александр Александрович Зиновьев пишет о себе и пытается выразить свое личное восприятие происходящих событий. В отличие от своего героя, он возвращается в Германию и проводит там ещё пять лет. Текущие публикации Зиновьева приобретают все более и более пропагандистский характер. Он обличает правящий режим и открыто призывает к гражданскому сопротивлению. При этом продолжая повторять, что сам он занимает чисто исследовательскую позицию, не является политиком и не имеет никакой позитивной программы «будущего» России. Оценка текущей ситуации, которую в этот период даёт Зиновьев, предельно жестка́. Приведём развернутую цитату, которая в первой половине 90-х голов «кочует» из одной работы в другую: «Результаты «революции», — пишет Зиновьев, — происшедшей в 1985-1991 годах, не замедлили сказаться: руководство СССР потерпело полное банкротство во всех своих делах в смысле созидания нового социального строя… Они преуспели «лишь в разрушении того, что было создано усилиями многих поколений российских людей в необычайно трудных исторических условиях». «В [сегодняшней] России нет великих социально-политических идей, способных вдохновить значительную часть её граждан на историческое мужество и подвиги…». Несмотря на то, что людям «уже навязали никчемные, шкурнические, ветхие и чужие идеи, рассчитанные на самую интеллектуально примитивную и деморализованную массу людей, лишенных всякого чувства гражданской ответственности за судьбу страны», новых идей нет и не предвидится. Ведь их не выдумаешь «по заказу…, если они сами уже не заявили о себе ощутимым образом». Особенно в ситуации, когда весь мир стал таким, что в нём «для великих и вдохновляющих идей» просто «нет никакой почвы». «Да и какие идеи, — констатирует Зиновьев, — можно ожидать от бывших профессоров Высшей партийной школы при ЦК КПСС, от бывших работников партийного аппарата, от бывших идеологов марксизма-ленинизма, от бывших полковников и директоров заводов, от продажных перевертышей из сферы гуманитарных «наук», от социологически безграмотных писателей и журналистов, от всякого случайного в сфере социальной мысли сброда, заполонившего своими кустарными соображениями страницы бесчисленных газет и журналов?!». Для рождения великих идей, по мнению Зиновьева, «мало несчастья страны». В истории человечества «целые цивилизации погибали, не родив даже среднего уровня мыслишки. Для великих идей нужно подходящее время, нужны гениальные умы, нужна достаточно сильная среда, способная по достоинству оценить эти идеи. Потому [сегодня] на роль эрзацев великих идей могут выбраться только бездарные словесные помои вроде тех, какими уже начинили головы россиян».