«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 89 Несколько читателей стали спрашивать у меня «что думал Зиновьев» по тому или иному вопросу, а один мой доброжелатель участливо поинтересовался не поехала ли у меня «крыша», что я так пространно цитирую его работы. Должен со всей прямотой сказать, что я не «пропагандирую» идеи Александра Александровича Зиновьева и не пытаюсь «открыть глаза» потенциальным прихожанам Зиновьевского клуба. Обширные цитаты из работ Зиновьева, которые я привожу в ряде серий практически без дополнительных комментариев, призваны удержать баланс между экспозицией идей двух отечественных мыслителей второй половины ХХ века. Меня лично «социология» Зиновьева не вдохновляет. Мне больше импонирует незавершённая, но намеченная на уровне принципиальных рамок и общей логики развёртывания, социальная онтология моего отца, Георгия Петровича Щедровицкого. Онтология, с моей точки зрения, не является совокупностью связанных представлений о «действительном». Онтология пытается утверждать что-то о «реальном». А «реальное» всегда, наряду с «действительным» включает в себя ещё и «возможное». Можно сказать, что результатом онтологической работы является прорисовка «картины Мира». Проблема состоит в том, что в данном случае речь идёт о такой «картине», на которой нарисован сам «смотрящий» в статусе «актора», обречённого на самоопределение и действование в так устроенном Мире. Я оставляю своим читателям возможность самим решать в каком из Миров – Щедровицкого или Зиновьева – им больше хочется жить. Один из постоянных читателей спросил меня «понимал ли Зиновьев, что в базовой части своей «логической социологии» он творчески пересказывал некоторые идеи социологии XIX века»? Ответить на этот вопрос невозможно. Зиновьев уже умер, но даже если бы он был жив, то скорее всего оставил бы этот вопрос без ответа. Что касается меня, я плохо знаю историю социологических учений. Однако, даже мои слабые познания в этой области, подсказывают, что целый ряд идей Александра Александровича напоминают рассуждения выдающегося английского философа Герберта Спенсера и, в меньшей степени, концептуальные построения одного из первых «социологов» Людвига Гумпловича. Напомню, что и Спенсер, и Гумплович были очень влиятельными мыслителями второй половины XIX века. Их работы активно переводились на русский язык и издавались – в том числе в популярных форматах. Ряд книг Спенсера издавались в России как до, так и сразу после революции большими тиражами. Я уверен, что Александр Александрович имел возможность познакомиться с этими сочинениями ещё в юности и они, скорее всего, повлияли на его осмысление устройства «коммунистического общества». Сейчас мало кто помнит, что Спенсер придерживался концепции «надорганической эволюции» и обогатил словарь нарождающейся социологической науки терминами «социальная структура», «функция», «социальная организация» в тех значениях, которые позже использовались многими социологами. «Общество» он понимал как «обобщающее название для определённого числа индивидов» и фактически рассматривал его как «организм», в одних размышлениях трактуя эту аналогию буквально, а в других делая ряд оговорок. В итоге он не справился с разделением биологической и социальной природы человека, утверждал, что первые объединения людей «едва ли можно назвать обществами», а главным фактором возникновения обществ (как эволюционного уровня сложности социальной организации) считал прирост населения.