Узаконивание власти «есть способ осознания обществом её силы и права на насилие». Так, «какой бы ни была конституция, принятая в СССР в 1936 году — она выполнила свою историческую роль: сделала советскую государственность легитимной в глазах всей планеты. Сохранение монархии в качестве элемента власти в демократических странах в значительной мере есть средство ее легитимации, а не признание монархии как необходимого элемента демократии, каким она не является». «С этой точки зрения — продолжает Зиновьев, — всякие разоблачения выборных процедур как показных, сугубо формальных, не меняющих положения, жульнических, фиктивных и т.д. лишены социологического смысла. Какими бы безвластными ни казались выборные учреждения власти и какими бы ни были выборы, они самим фактом осуществления и существования выполняют свою главную функцию - функцию легитимации власти как государственной. Последняя должна выглядеть в глазах общества как законная, а законность по своей сути формальна. И власть при этом должна осознавать себя именно формально законной. Если этого нет, власть не является государственной». Потребность власти в узаконивании сама по себе «возникает не всегда, а лишь в определенных условиях, а именно тогда, когда человейник разрастается, усложняется и разбрасывается в пространстве настолько, что одними лишь средствами насилия удержать власть над ним и сохранить единство самой власти становится невозможным. Требуется изобрести и вбить в головы людей идею, будто власть исходит от неких сверхчеловеческих сил или по крайней мере от сил вне данного человейника (бог, древние правители), а в случае выборной власти – исходит от некоего народа, будучи воплощением его свободной воли. Этим силам придавали роль учредителей некоего закона, а в случае выборной власти изображают народ, стоящий над каждым человеком в отдельности как высшая сила, творцом такого закона». «Благодаря этому изобретению невыполнение распоряжений власти и всякие покушения на неё стали рассматриваться как выступления не против конкретных лиц во власти и конкретных проявлений власти, а против обезличенного и сверхчеловеческого закона. Замена идеи божественности власти на идею народа как на источник власти была лишь сменой формы легитимации власти. В конкретной истории это был длительный процесс борьбы и социального творчества людей». И, наконец, «государственность» суверенна, то есть она «законно (формально!) не признаёт в рамках своего подвластного общества никакой другой власти над собой и не делит власть ни с кем, кто (и что) находится вне государственности. Опять-таки это – лишь в идеале, лишь абстрактный социальный закон. В реальности этот закон постоянно нарушается. Я имею в виду борьбу за власть, интриги, расколы, посторонние влияния, околоправительственные круги, лобби, коррупцию, родственные связи и т.п. Все это имеет место и процветает. Но это происходит в рамках одной государственности, около неё, с ней, за её счёт. И все это не устраняет её формальный суверенитет». В силу названных причин «государственность» возникает «в тесной связи с правовым (юридическим) аспектом человейника», она действует в рамках правовых норм и в соответствии с ними — даже в случае абсолютистских и диктаторских систем государственности». Можно сказать, что бывают «диктатуры как формы государственности и диктатуры как негосударственные формы власти». Любая «абсолютная власть абсолютна» далеко не во всем.