«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 72 Как я много раз писал, Георгий Петрович Щедровицкий постоянно – практически каждый день – делал рукописные заметки. Сегодня я хочу привести развёрнутую цитату из его заметок 11 июля 1982 года. Они посвящены осмыслению некоторых граней социо-культурной ситуации второй половины 50-х – всего периода 60-х годов и, в частности, глубинных оснований неприятия основных идей, а главное – общей направленности деятельности Московского методологического кружка и самого Георгия Петровича со стороны широких кругов советской интеллигенции. «По отношению к демократическому движению конца 50-х и начала 60-х годов мы все были крайними радикалами. Малопонятными для окружающих. По своим воззрениям, программам и, главное, способу жизни. Совершенно чужими, опасными, малосимпатичными и даже неприятными… Мы были крайне специализированной группой с очень высокими философско-методологическими требованиями к своему мышлению и своей деятельности… А кроме того, мы были весьма закрытой группой, хотя работали весьма открыто. Но само содержание и методы нашей работы создавали такой фильтр, через который проходили только немногие… Кроме того, наша узко специализированная работа совпадала для нас с участием в общественно-историческом процессе. И это тоже было совершенно непостижимо для всех… ….Первое же, весьма слабое испытание конца 60-х годов показало всю несостоятельность демократического движения. В идейном, общественно-политическом, организационно-практическом и нравственном планах подавляющая часть так называемой советской интеллигенции не захотела ничем платить, быстро перестроилась, укоротила свои языки и сделала всё, чтобы по-прежнему получать свой кусок хлеба с маслом. Она не была готова к этим простейшим поворотам, не имела ни программ, ни планов дальнейшей жизни. Значительная часть лидеров эмигрировала в 70-е годы. Те, которые ещё колебались, были вытолкнуты, не столько органами, сколько ближайшим жизненным окружением самих этих людей… ….Нужно ещё специально отметить, что лидеры демократического движения невероятно плохо представляли себе реальную историческую ситуацию и, тем более, основные тенденции её развития и, по сути дела, двигались в рамках традиционной русской интеллигентской идеологии. Дело в том, что прошедшие 18 лет были самым либеральным периодом русской жизни, начиная с октября 1917 года для большинства русского народа. Этот период на деле был куда более свободным, нежели хрущевский период: не было никаких радикальных указаний, решений и перестроек, не заставляли всюду сажать кукурузу или писать картины в духе реализма. Советскому народу предоставили возможность жить, как он сможет. Ещё не было свободы в созидательной и креативной работе, но уже была свобода жизни и воровства. Другое дело, что все недостатки, нехватки, дефицит и злоупотребления на местах стали расти. Но это был уже способ жизни самого народа; совершенно потерявшего свою связь с культурой… Лишённый старых патриархальных устоев, он [народ] мстил всем и каждому за предшествовавшие десятилетия притеснений и издевательств, за потерю уверенности и какой-либо жизненной перспективы, за постоянное вранье, которое он слышал кругом. Униженный и оскорбленный, он не видел иного пути, как унижать и оскорблять других…. И это стало нормой. Постепенно это стало осознаваться. С «народа» стали снимать ореол мученика и святого…. [В этой ситуации]… важным для [формирования] самосознания советской интеллигенции стало разделение на «умных» и «дураков»…. Формы фиксации этого разделения, естественно, были весьма многообразны: «умный», «умник», – говорили в народе про мало-мальски интеллигентных людей и всех тех, кто претендовал на собственное понимание происходящего кругом. «Дураки» отвечала им «интеллигенция»… Эти термины, подобно термину «еврей», стали символами социального разделения и социокультурных оппозиций.