«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 14 Противопоставление «социального» и «культурного» уровня существования человека не является новостью для мировой философской и социологической мысли. Можно сказать, что эта проблематика заимствуется философией нового времени из христианской антропологии. Однако по мере того как коммунальные отношения в ходе исторического развития перестраиваются на основе культурных норм и переплавляются в гибридные социо-культурные формы организации, острота этого противопоставления теряется. Увидеть это различие теперь можно только в особых случаях: в ходе революций, войн и крупных социальных катаклизмов. Или в ходе специальных исследований, направленных на выявление и «изоляцию» друг от друга разных (по типу) «процессов». На этом пути нарождающаяся наука социология — по мере роста численности населения и массовизации политических процессов в конце XIX века — «переоткрывает» различие «социального» и «культурного». Это различие даже становится предметом специальных социологических, культурологических и антропологических исследований. Достаточно упомянуть работу Уильяма Томаса и Флориана Знанецкого о «польских крестьянах», а также малоизвестного Сергея Гессена с его «педагогикой культуры». Однако удержать увиденное (в этих особых случаях) и зафиксировать в мыслительных схемах трудно. Парсонс пытается построить соответствующие модели в своей теории социального действия (1937), но, на мой взгляд, эти размышления остаются не понятыми научным сообществом. Термин «социо-культурное» замазывает различия двух типов норм. Да и «эмпирические» ситуации, обнажающие эти различия, уже начинают вытесняться из памяти. Война закончилась. Поведение людей в условиях «концентрированной» лагерной жизни легче объяснить в терминах «отклонения» от нормы, нежели признать в качестве особого типа норм. Зиновьев и Щедровицкий приходят к пониманию важности различения «социального» и «культурного» самостоятельно — в отрыве от истории мировой мысли и, скорее всего, друг от друга. В своей «Исповеди отщепенца» Зиновьев датирует появление у него исходной интуиции об устройстве коммунальных отношений (чистой социальности) 1939–1940 годами. Георгий Петрович, по его словам, приходит к необходимости противопоставления «социального» и «культурного» в 1949–1950 годах. С точки зрения истории мировой мысли они «открывают» велосипед. Однако, у них перед глазами уникальный эмпирический материал: реальное общество, в котором «коммунальные отношения» стали доминирующими. Общество без «культуры». СССР. Здесь необходимо дать одно пояснение. Как же так, спросите вы: ведь вот какая прекрасная «культура» разрослась в Советском Союзе — литература, кинематограф, изобразительное искусство, балет, наконец?! Для понимания этой проблематики придётся различать «функциональный» и «морфологический» способ рассмотрения процессов мыследеятельности. Если говорить предельно грубо, социальные нормы могут как раковая опухоль изменять характер деятельности других органов социального организма. В том числе «культурных сообществ», которые начинают жить не по правилам воспроизводства и развития «культуры», а по правилам коммунальности. Кстати, именно это перерождение является реальным предметом описания в литературных произведениях Зиновьева и основанием его презрения к так называемой «советской интеллигенции». При этом нужно понимать, что социальные нормы при этом постепенно «замещают» и «вытесняют» те нормы, которые ранее носили культурно-исторический и культурный характер — и на морфологическом уровне.