Материалы к творческой биографии - 6 Вчера я пунктирно наметил то ответвление второй линии моих исследований которое было посвящено творчеству Выготского. Сегодня я хочу кратко охарактеризовать более широкий круг моих историко-методологических исследований конца 70-х-начала 80-х годов. Но для этого нужно ещё раз вернуться к описанию проблемной ситуации, в которой я оказался, начав прорабатывать обширный круг философских и психологических работ, посвящённых феномену «целеполагания». Дело в том, что любая попытка «положить» в качестве идеального объекта «действие» актуализирует весь круг парадоксов и нестыковок между двумя разными подходами: нормативно-деятельностным и индивидуально-психологическим. Из общих соображений я понимал, что любой эмпирический индивидуум, появившись на свет как биологическая особь, сразу попадает в круг взаимодействий с другими людьми, или, как иногда говорят, пространство интерсубъективных отношений. Это пространство структурировано нормами. Независимо от того, как мы будем типологизировать эти нормы, они являются внешними по отношению к данному эмпирическому индивидууму и, даже, по отношению к тому или иному кругу взаимодействий — будь то семья, территориальное соседство, религиозная община и т.д. Если говорить очень грубо, то только по мере освоения этих норм, у «биоида» есть шанс стать человеком. Этот процесс затрагивает все аспекты человеческого поведения. Так же как ребёнок учится есть ложкой или «ходить на горшок», он учится ставить и достигать «цели». В этом плане «цели» как организованность действия — и по форме процесса «целеполагания» и, во многом, по содержанию самих «целей» — определены процессами воспроизводства деятельности. Это — азы нормативно-деятельностного [и кстати, культурно-исторического] подхода. Однако, с другой стороны, в рамках индивидуально-психологического подхода, мы исходим из того, что «цели» ставят конкретные эмпирические индивидуумы, в конкретных ситуациях, а содержание этих целей определено «мотивами», «значимостями» и «личностными смыслами». Последние не могут быть сведены к проявлениями биологической «природы» человека и выходят за границы удовлетворения биологических потребностей. Более того, эмпирические индивидуумы способны нарушать нормы и даже, своими действиями, поступками, влиять на возникновение новых норм. Из общих соображений ясно, что в таком описании процессов целеполагания тоже есть свои основания. Категориальное решение, которое в этой ситуации предлагал мне СД-подход, разработанный в ММК, сводилось к противопоставлению «функционального» и «морфологического» уровня описания. Напомню в двух словах общую логику. На функциональном уровне мы рассматривали прежде всего и в основном нормативные описания способов деятельности, включающие в себя тот или иной набор организованностей деятельности — таких как «цели», «средства», «знания» и т.д. — и функциональных же связей между ними. На морфологическом уровне предлагалось рассмотреть какой тип материала, захватываемого процессами воспроизводства деятельности, соответствовал или, напротив, не соответствовал этим функциональным требованиям и как могла изменяться функциональная структура способа деятельности в процессах реализации под влиянием различий на уровне материала и складывающихся морфологических структур. В той мере, в какой в нормативной схеме, фиксирующей структуру способа деятельности, присутствовал функциональный узел, обозначаемый знаком «позиции», необходимо было описать: во-первых, процессы «вхождения» эмпирических индивидуумов на определённые места в системах совместно-распределенной деятельности, во-вторых, процессы принятия//или не=принятия ими соответствующих этим местам норм исполнения деятельности, в-третьих, процессы актуализации способов в ситуациях, и, в-четвёртых, процессы последующей рефлексии опыта участия индивидуумов в совместно-распределенной деятельности — включая возможную трансформацию исходных норм и закрепление этих новообразований на уровне культуры.