Девиз «русского социализма»: «Сохранить общину и освободить личность» — был, в сущности, новой формулировкой центральной идеи, вокруг которой вращалась мысль Герцена на протяжении всей его деятельности, — идеи свободы без отчуждения, индивидуализма без атомизма, гармоничного сочетания автономии личности с ощущением «принадлежности». Подчеркивая эту преемственность, не следует все же забывать о различиях: в сороковые годы Герцен постулировал примирение единичного с общим, индивидуализма с универсализмом, природы (сферы единичного, индивидуального) с логикой (сферой всеобщих, безличных законов); в доктрине же «русского социализма» индивидуализм выступает не как противоположность, но как следствие универсализма, а главной задачей становится сочетание индивидуализма (и универсализма) с идеей общинности, понятой как связь с конкретным коллективом типа русской общины. Тем не менее можно предположить, что в обоих случаях для Герцена речь шла об удовлетворении все той же психологической потребности. В «русском социализме» Герцена тезис о «самобытности» развития России выводился прежде всего из историософских построений, поэтому не приходится удивляться, что связь между народнической и славянофильской утопией была здесь особенно отчетлива и непосредственно осязаема. Герцен считал себя в долгу перед славянофилами и со временем, особенно после смерти братьев Киреевских, Хомякова и К. Аксакова, начал их прямо-таки идеализировать. В работе «О развитии революционных идей в России» (1850) отношение Герцена к славянофильству было еще довольно критическим: несмотря на признание славянофилов «социалистами», споры сороковых годов изложены здесь в духе солидарности с направлением, представленным «Белинским и его друзьями». Дальнейшему сближению со славянофилами способствовало прежде всего отрицательное отношение либералов-западников к общине, выраженное в дискуссиях по поводу крестьянской реформы. В статье «Русские немцы и немецкие русские» (1859) Герцен открыто признался в пересмотре своих взглядов, заявляя: «[Мы] стали гораздо ближе к московским славянам, чем к западным старообрядцам и к русским немцам, во всех родах различных». <…> В обширном, необычайно сердечном некрологе К. Аксакову Герцен заявлял, что со славянофилов «начинается перелом русской мысли». Под впечатлением посмертно изданных в Лейпциге «Замечаний» Аксакова на проекты крестьянской реформы он даже высказывал предположение, что Аксаков «не вынес бы всекаемого [розгами] освобождения <...> — он бросился бы в ряды крестьян...». Это высказывание — даже если учесть, что оно относилось к славянофилу, наиболее бескомпромиссному в своем благородном утопизме, — может служить мерой герценовской идеализации славянофильства. Ирония истории заключалась в том, что создатель утопии «русского социализма» начал идеализировать славянофильскую утопию как раз тогда, когда сами славянофилы изменили ей в пользу вполне реальных, эгоистических интересов своего класса… ».