История философии России — 159. Славянофильство и народничество «Образец высшего развития славянской общины — черногорцы. Русское правительство сделало в 1834 опыт развратить их, надавало денег владыке, посоветовало завести сенат, — все это не удалось — у них полнейшая демократия, патриархально дикая, но энергическая и сильная. Европа более и более обращает внимание свое на этот немой мир, который называет себя словенами. Много, много удивительного в этом мире… » А. И. Герцен Для лучшего понимания структуры консервативной утопии, присущей славянофильскому мировоззрению, и линий ее дезинтеграции было бы полезно сопоставить ее с другой антикапиталистической и «народной» утопией в истории русской мысли. Речь идет о народничестве в широком смысле, включая «русский социализм» А. И. Герцена. По сути, именно Герцен выступает связующим звеном между западниками и славянофилами 1840-х и народниками 1860-х гг., поэтому его идейному становлению необходимо уделить особое внимание. Данной теме посвящена заключительная, шестнадцатая глава, книги польского историка философии А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). В данном очерке рассмотрим концептуальное содержание герценовского «русского социализма». Приводим выдержки из текста: «Ближайшей причиной этого давно назревавшего поворота стало глубокое разочарование и рефлективное отвращение, испытанное им при непосредственном знакомстве с буржуазной Европой. Уже в декабре 1847 года он писал в «Письмах из Франции и Италии»: «Да здравствует, господа, русское село — будущность его велика». Поражение социализма в событиях «Весны народов» Герцен счел окончательным подтверждением своего пессимизма касательно будущего Западной Европы; русскому мыслителю казалось, что это поражение предрешило судьбу Европы, что царство буржуазии установилось там на очень долгие годы, что даже западные социалисты обуржуазились и как раз потому утратили свой исторический шанс. При таком диагнозе оставалось надеяться лишь на славянство, т.е. прежде всего на Россию: гибнущая Европа уподобилась в сознании Герцена гибнущему Риму, европейские социалисты — преследуемым христианам, а славяне — варварам, которым было суждено разрушить Римскую империю, чтобы внести в историю собственные начала и в то же время стать носителями христианской идеи, перенятой у Рима. Написанную (в форме письма к Гервегу) в 1849 году статью «La Russie», где излагалась эта историософия, Герцен подписал псевдонимом «Варвар»; в открытом письме к Мадзини (ноябрь 1849 года) он убеждал итальянского революционера, что Россия должна завоевать Константинополь: «Взятие Константинополя явилось бы началом новой России, началом славянской федерации, демократической и социальной». <…> Новая историософия Герцена реабилитировала индивидуалистический скептицизм Вольтера. На вопрос: «Что делать?» — русский мыслитель давал однозначный ответ: «Когда бы люди захотели вместо того, чтоб спасать мир, спасать себя, вместо того, чтоб освобождать человечество, себя освобождать, — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человека». Однако этот ответ не был последним словом Герцена. Ниспровергая все мифы и «верования», он уже имел в запасе — и начинал проповедовать — новую «веру», веру в Россию, славянство и «русский социализм», основанный на идеализируемой славянофилами крестьянской общине. Предпосылки и принципы «русского социализма» противоречили крайнему скептицизму и пессимизму книги «С того берега», упраздняли провозглашенный в ней постулат невмешательства, — но это было диалектическое противоречие.