Утопия Соловьева, возвещавшая объединение человечества под духовной властью папы и светской властью русского императора, не была либеральной утопией; его философские взгляды не имели ничего общего с позитивистской ориентацией, главенствующей среди тогдашних либералов. Это обстоятельство смущало сотрудников «Вестника Европы»; Соловьев в письме к М. М. Стасюлевичу (1888) рассеивал эти сомнения очень просто: «В области вопросов русской политической и общественной жизни я чувствую себя (эти последние годы) наиболее солидарным с направлением „Вестника Европы" и не вижу, почему бы разница в идеях, принадлежащих к области сверхчеловеческой, должна была, при тождестве ближайших целей, мешать совместной работе». Локализация Соловьева на пестрой карте течений русской мысли последней четверти XIX века действительно связана с немалыми трудностями, отличными от тех, с которыми мы встречались при интерпретации славянофильского учения. В определенном смысле философия Соловьева была «ничьей» — она не выражала ничьей идеологии, не предполагала прочной связи с кем бы то ни было и с чем бы то ни было; если теория Данилевского была (по определению Соловьева) «ползучей», то теоретические построения его критика «крылаты» даже с избытком. Констатация этого факта, разумеется, не помогает преодолеть трудности интерпретации (в данном исследовании мы и не претендуем на это), а лишь обозначает проблему, важную для понимания соотношения философии Соловьева со славянофильским учением: проблему превращения утопии относительной в утопию абсолютную».