«Философские начала цельного знания», несомненно, одна из наиболее славянофильских работ Соловьева и в то же время — его первая попытка создать собственную философскую систему. Славянофильские идеи, и прежде всего антирационалистический «интегризм» Киреевского, Соловьев использовал для построения собственной философской конструкции — конструкции, отрывающей философский романтизм от остальных частей славянофильского учения, придающей ему гораздо более спекулятивную форму, в духе детализированных систем немецких романтиков (особенно позднего Шеллинга). Славянофильская историософия оказала влияние на соловьевскую критику Западной Европы, но в его трудах не отыщется ни следа славянофильской концепции русской истории, идеализации допетровской Руси, проблемы общины и т.д. Среди классиков славянофильства ближе всего Соловьеву был Иван Киреевский, дальше всего — Константин Аксаков. Религиозный опыт Соловьева — мистический опыт, между тем как Аксаков, а также Толстой представляли евангелическое христианство; для Соловьева Христос — прежде всего логос, один из аспектов, «моментов» божества; для Аксакова — нравственный идеал. Впрочем, различие между славянофильской религиозностью и религиозностью Соловьева достаточно заметно и при сравнении с Киреевским. Создатель славянофильского учения не переживал экстатических состояний и мистических озарений, столь много значивших в жизни Соловьева; мистицизм Киреевского, заключавшийся во внутреннем созерцании, в сосредоточении духа, был одним из аспектов романтического традиционализма, явлением, поддающимся социологической интерпретации в гораздо большей степени, нежели пронизанные эротикой соловьевские видения «вечной женственности» («Софии», души мира). К тому же в трудах Соловьева мистицизм выражался в крайне умозрительной, рационализированной и «неправоверной» форме; он вбирал в себя каббалистические, неоплатонические и гностические мотивы, все более обособляясь и отдаляясь (в отличие от мистицизма Киреевского) от церковного учения и церковной традиции. Рассмотрение «системы», изложенной в «Критике отвлеченных начал», анализ ее сложной понятийной сетки и ее внутренних противоречий, нередко разительных, не входит в задачу нашего исследования. Но стоит обратить внимание на то, что по некой иронии судьбы как раз Соловьев — мыслитель, отвергавший автономию философии, — стал первым в России профессиональным философом-системотворцем, что немало способствовало упрочению в России автономии философии, отделению философской рефлексии от прочих областей знания и практики. Это особенно заметно при сравнении Соловьева со славянофилами. В славянофильском учении философия была областью подчиненной; она была органически связана с определенными общественными, историческими и экономическими взглядами, с определенной религиозной принадлежностью и определенной политической ориентацией. Этому не противоречит то обстоятельство, что такое единство было присуще только славянофильской утопии и что в изменившихся исторических условиях оно начало распадаться. В воззрениях молодого Соловьева философский романтизм Киреевского и Хомякова подвергся автономизации, обособился от остальных составляющих славянофильского учения и в форме спекулятивной системы начал жить как бы собственной жизнью, порывая связи с общественно-политической идеологией непосредственных продолжателей славянофильской мысли… ».