… отрыв от почвы, «скитальчество» было для Достоевского (как и для Чаадаева) не только несчастьем, но и ценнейшей исторической возможностью — возможностью создания типа «всечеловека», совершенно освободившегося от бремени прошлого, от национальных предрассудков, «страдающего за весь мир». Достоевский соглашался с Герценом, что «мыслящий человек в России — самый независимый и самый непредубежденный человек в свете». Русский «высший культурный слой», заявлял писатель в «Подростке» устами Версилова, дал тысячу людей («может, более, может, менее») совершенно свободных, более свободных, чем какой бы то ни было европеец, людей, родина которых — все человечество. <…> Однако и эту «тысячу скитальцев» Достоевский призывал вернуться домой. Лишь тогда, склонившись перед «народной правдой», они найдут настоящее успокоение, преодолеют внутреннюю раздвоенность, которую писатель, подобно славянофилам, считал неизбежным следствием отрыва от почвы. В этом плане символическое значение имеет сцена, в которой Версилов разбивает старинную икону народного странника Макара. Версилов произвел эксперимент — он хотел проверить, сбудется ли его предчувствие, что икона, ударившись об угол печки, расколется на две совершенно равные половины. Предчувствие сбылось. <…> … возвращение не означало отказа от универсалистского идеала: именно об этом свидетельствует творчество Пушкина, поэта как нельзя более народного, а вместе с тем способного преобразиться в испанца (Дон Гуан в «Каменном госте»), араба («Подражания Корану»), англичанина («Пир во время чумы») или древнего римлянина («Египетские ночи»). Этим даром Пушкин обязан универсальности русского духа: стать настоящим русским — значит в конечном счете стать братом всех людей, всечеловеком; деление на славянофилов и западников в России не более чем недоразумение, хотя исторически неизбежное. Скрытый смысл реформ Петра заключался именно в том, чтобы расширить национальность до «всечеловечности». Мечта о служении человечеству нашла выражение даже в политике российского государства: со времен Петра Россия «служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой», и причиной тому не было лишь неумение ее политиков. «О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! — восклицал Достоевский в пророческом экстазе. <…> Различия между Достоевским и славянофилами были, как уже говорилось, крайне существенными. Они коренились не столько в области ясно осознаваемых убеждений, выражаемых дискурсивно, сколько в различном исходном социальном опыте, отразившемся в произведениях писателя. Острое ощущение кризиса, переломного характера эпохи было присуще как Достоевскому, так и славянофилам. Но Достоевский выразил его глубже, будучи свободен от стародворянской архаичности славянофильства. Мировоззрение Достоевского не исчерпывается его православно-народной утопией, если под мировоззрением понимать определенную конфигурацию проблем, способ по-своему видеть мир и по-своему вопрошать его. Двойственность социальной позиции мелкобуржуазного интеллигента позволила автору «Братьев Карамазовых» глубоко постичь демонические силы, угрожающие ценностям, которые отстаивала его утопия: проблемы «подпольного человека», Раскольникова и Ивана Карамазова были проблемами самого писателя, лично им выстраданными и увиденными «изнутри». Именно поэтому Достоевский смог подняться до гениально проницательного видения центральных конфликтов и экзистенциальных тревог современного человека; именно поэтому в XX столетии его популярность резко возросла, чего, вообще говоря, нельзя сказать об интересе к его общественной утопии… ».