Утопия Достоевского — как и славянофильская, — в сущности, представляла собой консервативно-романтический протест против капиталистической цивилизации, но уже не с точки зрения класса, господствующего в докапиталистическом обществе. Консервативный романтизм Достоевского был мелкобуржуазным романтизмом интеллигента-разночинца. Эта специфика мировоззренческой позиции Достоевского наиболее резко отличала его от классического стародворянского славянофильства, но именно она позволила писателю достойно представлять антикапиталистический дух славянофильской утопии во второй половине XIX века. В пореформенной России антикапиталистическая дворянская идеология могла существовать только в ультрареакционной и крайне антипопулистской версии (Леонтьев); антикапиталистическое славянофильство, т. е. критика капитализма со стародворянско-популистской точки зрения, стало позицией анахроничной, невозможной в эпоху, когда помещичье дворянство на практике примирилось с капитализмом, стараясь лишь удержать определенный тип капиталистического развития. Носителем антикапиталистического протеста стала в России мелкобуржуазная интеллигенция, которая рекрутировалась из разорившегося дворянства и разночинцев. Освобождение крестьян, оказавшееся гробовым камнем для антикапиталистического утопизма славянофилов, направило внимание интеллигентов-разночинцев на противоречия, свойственные новым экономическим отношениям, создав предпосылки для бурного развития мелкобуржуазной критики капитализма. Эта критика — с экономической точки зрения неизменно реакционная — могла сочетаться с консервативной или революционной политической идеологией: первый вариант представлял Достоевский, второй — народники. <…> Сходство между Достоевским и Марксом имеет глубокое обоснование: определенные сходства между консерваторами и социалистами в критике капиталистического строя — одна из закономерностей развития общественной мысли XIX века. В случае Маркса область этого сходства крайне ограниченна; в случае «мелкобуржуазного социализма», представленного в России народниками, сходства с консерватизмом, идеализирующим докапиталистическую структуру общества, распространялись также на позитивное содержание идеологии. Неудивительно, что идеолог народников Николай Михайловский в своей статье о «Бесах» призывал Достоевского ознакомиться с народническим социализмом и перестать считать революционеров врагами «народной правды»: «Если бы вы не играли словом „Бог" и ближе познакомились с позоримым вами социализмом, вы убедились бы, что он совпадает с некоторыми по крайней мере элементами народной русской правды». <…> … трудно не согласиться с Луначарским, что идеализация православия, утопия «Церкви как общественного идеала» была необходима Достоевскому, в частности, именно потому, что позволяла «не рвать окончательно своей внутренней связи с социалистической правдой, в то же время предавая всяческому проклятию материалистический социализм». Знаменательно, что автор «Братьев Карамазовых» не отрекся даже от слова «социализм»; в последнем номере «Дневника писателя» (январь 1881 года) идеалы, которые он приписывал русскому народу — «вселенская Церковь, осуществленная на земле», всеобщее братство и «всесветное единение», — были названы герценовским термином «русский социализм». Центральный мотив православной утопии Достоевского (как и славянофильской утопии) — идея возвращения к народу, к «родной почве». «От народа спасение Руси», —говорил писатель устами старца Зосимы. Но гораздо сильнее, чем у славянофилов, звучит у Достоевского мессианский мотив, мотив общечеловеческой миссии русского народа. В отличие от Данилевского, категорически отвергавшего саму идею общечеловеческой миссии, Достоевский верил, что обретение Константинополя и объединение вокруг России славянских народов положит начало новой эпохе всемирной истории, в которой православная Россия скажет «новое слово», способное возродить и спасти человечество. <…>