История философии России — 154. Славянофилы и почвенники Программа почвенников — сближение образованного общества с народом, западничества со славянофильством, Запада с Россией — представлялась современникам эклектичной, чересчур компромиссной и неопределенной в своем стремлении всех примирить; однако в действительности (как мы постараемся показать) эта идеология обладала собственным, вполне определенным стилем и культуросозидательным потенциалом, о чем свидетельствует хотя бы ее роль в творчестве Достоевского… А. Валицкий Как отмечает А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), крайняя реакционность и антиэгалитаризм К. Н. Леонтьева была скорее исключением, чем правилом, в среде российских консерваторов эпохи дезинтеграции классического славянофильства. Более существенным влиянием пользовалась воспевавшая «демократическую непосредственность» группа почвенников (сложившаяся вокруг журнала «Время») – А. А. Григорьев, Ф. М. Достоевский, Н. Н. Страхов. Мы уже обращались ко взглядам Аполлона Григорьева как к «связующему звену» (Валицкий) между славянофильством и учениями Данилевского и Леонтьева. В этом и следующих очерках мы постараемся описать «почвенничество», связанное со множеством стереотипов, как самостоятельное мировоззрение, со своим стилем и пониманием общества, отличающими его от идеалов славянофильской утопии. В частности, согласно польскому историку философии, «почва» не означала для идеологов «почвенничества» чего-то, лежавшего в далеком прошлом, в идеальном веке. Это была категория современности. Кроме того, для них были характерны некоторая реабилитация индивидуализма (при всем осознании его трагического характера) и иное отношение к искусству. Приводим выдержки из текста: «Григорьев отвергал утопию Древней Руси; понятие «почвы» означало для него коренные, органические национальные начала, существующие и развивающиеся в современности. От славянофилов его отличало, в частности, отношение к западникам «философского периода», к мировоззрению «лишних людей», чуждых славянофилам. Он сам был своего рода «лишним человеком» славянофильского толка и небезосновательно с горечью сравнивал себя с тургеневским Рудиным. Его притягивал таинственный «органический», «растительный» мир народного творчества, старинных икон, народных обычаев и народного православия, понимаемого как «стихийно-историческое начало»; но в равной степени он ощущал очарование современной литературы, «поэзии рефлексии и сознания», бунтарского, индивидуалистического творчества Лермонтова. Влюбленный в русскую литературу, он был как мало кто чувствителен к особому «колориту» и «запаху» иностранных литератур, ценил любую оригинальность, своеобразие, яркие типы. Проповедуя «возвращение к почве», Григорьев полагал, что это не требует ни отказа от европеизма, ставшего уже частью «почвы», ни, тем более, отречения от «принципа индивидуальности»: бескомпромиссный антииндивидуализм он считал «слабой стороной славянофильства». В русской почве, утверждал критик, укоренен как «покорный тип» (пушкинский Белкин), так и противостоящий ему «хищный тип» (пушкинский Алеко, Печорин Лермонтова) — представитель индивидуализма и «тревожного» нравственного начала. Поэтому органический синтез воплощаемых ими принципов — синтез «покорности» требованиям традиции и развития личности, стихийности и сознания, славянофильства и западничества — не есть нечто невозможное. Такой синтез уже совершился в творчестве Пушкина, а значит, совершится и в общественной действительности: ведь великий поэт — это всегда наиболее чуткий духовный орган своего народа, безошибочный предвестник его будущего. <…>