Это, разумеется, сказывалось и в подходе к ключевым вопросам русской истории. Тревоживший славянофилов «разрыв» между дворянством и народом для Леонтьева был позитивным симптомом <…> «Антиславянскость» этого взгляда — который был не чем иным, как применением к истории России леонтьевской теории трех стадий развития, — едва ли требует комментария. Стоит добавить лишь, что к периоду «цветущей сложности» Леонтьев относил также царствование Николая I, а недоверие и неприязнь императора к славянофилам объяснял так: «...Государь Николай Павлович был прав, подозревая постоянно, что под широким парчовым кафтаном их величавых „вещаний" незаметно для них самих скрыты узкие и скверные панталоны обыкновенной европейской буржуазности». Отношение к аристократии, к сословному делению, к дворянским привилегиям было вопросом, разделявшим Леонтьева и славянофилов также и в политической области: идеолог «дифференцирующей» (т. е. восстанавливающей стертые сословные различия) реакции эпохи Александра III не мог простить славянофилам их участия в подготовке «либеральных реформ» предшествующего царствования — реформ, заложивших фундамент «бессословной» России; антиаристократические высказывания эпигонов славянофильства (Ю. Самарина, И. Аксакова), их постоянные напоминания, что русское дворянство вышло из «служилых людей», а значит, должно соответственно ограничить свои притязания, возмущали Леонтьева как явная уступка эгалитаризму. О последовательности Леонтьева свидетельствует его осуждение инспирированной славянофилами «демократической» политики русификации: «Русификация окраин [т. е. прибалтийских губерний и Польши. — A. B.] есть не что иное, как демократическая европеизация их <...>». Аристократические традиции немецких баронов и польской шляхты должны бережно охраняться властью, особенно ввиду распространения «нигилизма» и прочих симптомов «гниения» в русском народе; искоренение «шляхетства» и «иезуитизма», поддержка латышей и эстонцев в ущерб лифляндским и курляндским баронам есть насаждение эгалитаризма, чреватого разложением, и ускоряет гибельный процесс упрощения. <...> Стоит также отметить отношение Леонтьева к крестьянской реформе. В ней он различал две стороны: индивидуально-либеральную (европейскую) и консервативно-коммунальную (русскую). Идеолог феодальной реставрации упрекал славянофилов, а также Данилевского и Каткова в неразличении двух этих аспектов, в непонимании того, что одно дело — «спасительное прикрепление народа к земле» (т. е. сохранение сельской общины и придание ей правовой формы), а другое — «рискованное освобождение [крестьян] от власти помещиков», в чем Леонтьев видел доказательство всеобщего ослепления и запутывания в «либерально-эгалитарных силках». «Русский Ницше» органически не выносил моралистического, «евангелического» христианства, а также любых попыток «гуманизации» религии. Наибольшее отвращение он питал к религиозному «сентиментализму», проповедованию «любви» в ущерб страху Божию, послушанию и авторитету. «Экклесиологический демократизм» Хомякова, славянофильский идеал «соборности» был, с точки зрения Леонтьева, типичной разновидностью «розового» христианства, совершенно чуждого «черному» христианству православных монахов с горы Афон и из Оптиной пустыни. Одной из наиболее существенных черт аскетического и догматического православия Леонтьев считал «византийский пессимизм», неверие в общечеловеческое братство и «гармонию»,— в этом отношении Шопенгауэр и Гартман ближе к христианству, чем либерально-социалистические пророки всеобщей справедливости и всеобщего благосостояния. Все великие религии были «учениями пессимизма, узаконявшими страдания, обиды и неправды земной жизни». Чуть ли не с садистским удовлетворением Леонтьев напоминал, что Евангелие не только не обещало «всеобщего братства», но предсказывало наступление времен, когда «оскудеет любовь» и «будут лжехристы и антихристы». Не приходится удивляться, что «хомяковское православие» было для Леонтьева чем-то вроде «националистическо-протестантской» ереси. Не убеждала его и славянофильская критика католицизма. <…>