Отношение Леонтьева к славянам совпадало с его отношением к национально-освободительным движениям XIX века; этому вопросу он посвятил особую работу под названием «Национальная политика как орудие всемирной революции». Народы, заявлял идеолог русского византизма, лишь тогда являются творческой силой, когда выступают в качестве носителей определенных культур; «голый», чисто «племенной» национализм — сила антикультурная и антигосударственная, нивелирующая внутренние различия, а стало быть, в конечном счете космополитическая; в сущности, это лишь прикрытие эгалитарно-либеральных тенденций, особая разновидность всеобщего процесса разложения. Свой диагноз Леонтьев иллюстрировал рядом примеров: под турецким господством Греция была оригинальной страной, а после обретения независимости стала быстро утрачивать свою самобытность, вопреки ожиданиям славянофилов; те же последствия имела победа национализма в объединенной Италии и объединенной Германии. К тем же последствиям ведут националистические славянские движения: национализм побудил болгар вступить в конфликт с православием (в лице греческого митрополита), а также ввести у себя —после освобождения — европейскую конституцию. <…> … поклонник и в известном смысле ученик Данилевского отрекся от центральной политической идеи автора «России и Европы» — от панславизма. «Мы впредь должны смотреть на панславизм — писал он, — как на дело весьма опасное, если не прямо губительное»; славянский «младший брат» заражен «эгалитарно-либеральным» духом, это — худший враг самобытной, православно-византийской культуры; не случайно панславизм распространился в России в момент наивысшего подъема либеральных настроений, в эпоху Великих реформ, уподобивших Россию клонящейся к упадку Европе».