История философии России — 152. Славянофильство и Константин Леонтьев Под непосредственным влиянием как Григорьева, так и Данилевского формировались взгляды Константина Леонтьева (1831–1891) — наиболее выдающейся личности среди ультрареакционеров эпохи Александра III. Этот романтик крайней реакции был фигурой столь же колоритной, сколь и одинокой: его идеи не встретили отклика даже в реакционных кругах, ибо не умещались в рамках расхожей реакционности типа катковской. Леонтьева, в отличие от эпигонов славянофильства, невозможно причислить к идеологам «прусского» или какого-либо иного пути капиталистического развития: он был «чистым» реакционером, последним бескомпромиссным защитником русского, западноевропейского и даже турецкого феодализма… А. Валицкий Размышляя об эпигонах классического славянофильства (о «прямых» и «косвенных» продолжениях, как, например, панславизм, теория культурно-исторических типов, почвенничество, дворянский либерализм и проч.), нельзя обойти вниманием вопрос об их соотношении с византизмом и деспотической утопией К. Н. Леонтьева. С одной стороны, известно, что Леонтьев находился под влиянием некоторых славянофильских эпигонов, таких как Данилевский. С другой, не менее известно, что Леонтьев пренебрежительно отзывался о некоторых основоположниках славянофильства, считая религиозность Хомякова «розовым христианством». Особо характерным для византизма Леонтьева было весьма отрицательное отношение к одному из продуктов дезинтеграции славянофильской утопии – к панславизму. Разобраться в этой истории нам поможет А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). Приводим выдержки из текста: «Эмоция, проходящая через все творчество Леонтьева, — это полная презрения ненависть к «буржуазному плебейству», к стандартизированному «среднему человеку» и его мещанским идеалам, таким как «всеобщее благосостояние» и «рациональное мещанское счастье». В начале XX века его называли за это «русским Ницше». В леонтьевском отвращении к «буржуазности» огромную роль играли эстетические мотивы: уже в ранней молодости Леонтьев возненавидел железные дороги — символ буржуазной цивилизации, а также европейскую одежду — «за возмутительную неживописность ее» и «самую нестерпимую всеобщность ее». Человек, утверждал он, должен брать пример у природы, которая «обожает разнообразие, пышность форм»; ее неотъемлемый атрибут — красота, систематически уничтожаемая универсалистскими тенденциями. Красота проявляется в отчетливом своеобразии, самобытности, в специфическом колорите; ее условие — дифференциация, а следовательно, неравенство; либеральный гуманизм и индивидуализм, выступающий — во имя «автономии личности» — против резкой социальной дифференциации, Леонтьев считал антиэстетической силой, убивающей индивидуальность лиц, провинций и племен; так же оценивал он любого рода «сентиментализм» и «эвдемонизм»: «Для развития великих и сильных характеров необходимы великие общественные несправедливости». Осуществление либерально-эгалитаристских идеалов, всеобщее благосостояние и всеобщее обуржуазивание были бы позором для человечества, лишили бы смысла всю прежнюю историю. «Быть не может, — восклицал Леонтьев, — чтобы человечество стало так отвратительно счастливо». <...> В более развитой и систематизированной форме мы найдем те же мысли в главном труде Леонтьева «Византизм и славянство» (1875). Эта книга, подводящая итог размышлениям автора в период его десятилетней дипломатической службы на Ближнем Востоке, а также жизни в монастыре на горе Афон, содержит оригинальную теорию культуры и развития общественных организмов. Как было верно замечено, она предвосхищает теорию Шпенглера о нисхождении «культуры» до «цивилизации»; в ней можно усмотреть и некоторое сходство со взглядами современных элитарных критиков массовой культуры.