… мы хотели бы подчеркнуть, что употребление термина «либерализм» в этом значении представляется нам неоправданным: слово «либерализм» должно означать мировоззренческую категорию; отнесение же к «либералам» убежденных сторонников самодержавия, таких как Самарин и Николай Милютин, чревато серьезными недоразумениями. (Милютин — из-за своих взглядов на крестьянский вопрос — считался даже «крайним либералом».) Сохраняя термин «дворянский либерализм» как наименование охарактеризованного выше течения русской политической мысли, мы делаем это чисто условно, подобно тому как принимаем другие исторически сложившиеся термины, в том числе «славянофильство» и «западничество». Идеологию двух этих течений (назовем их условно «антиконституционным» и «параконституционным») мы рассмотрим на примере их главных представителей — Юрия Самарина и Александра Кошелева. Их жизненные пути были почти совершенно параллельны: в сороковые годы оба они входили в кружок славянофилов, выделяясь в нем «практической» ориентацией, а также активной общественной деятельностью; оба участвовали в подготовке крестьянской реформы; после восстания 1863 года оба выполняли ответственные поручения правительства в Польше; наконец, оба были активными земскими деятелями. Но этот параллелизм не должен заслонять различий, которые, как мы постараемся показать, прослеживаются на всех этапах деятельности обоих идеологов. <…> … дальнейшая судьба Самарина стала не отрицанием, но как раз подтверждением его происхождения из «специфически петербургской» среды. Среди славянофильских идеологов он, несомненно, был в наибольшей степени «петербуржцем»; узы, связывавшие его с высшей бюрократией, оказались необычайно крепки. Оригинальность Самарина как политического мыслителя заключалась в видоизменении, в новом истолковании славянофильского учения на потребу бюрократической, централизованной абсолютной монархии, а также в сочетании славянофильской разновидности дворянского либерализма с истинно «петербургским» бюрократическим консерватизмом. В кристаллизации взглядов Самарина решающую роль сыграли два фактора: первым было влияние книги Лоренца фон Штейна «Социализм и коммунизм в современной Франции» (1842), вторым — участие в работе правительственной комиссии (1845-1848) по изучению социальных и национальных отношений в прибалтийских губерниях. В труде немецкого консерватора Самарина увлекла не только титульная проблематика, но и общие социологические положения: резкое противопоставление «общества» «государству» с положительной оценкой второго члена этой оппозиции, идея государства как гаранта общественного порядка, как арбитра, возвышающегося над переплетением частных интересов (индивидуальных, сословных и классовых), как стража единства, постоянно находящегося под угрозой в случае недостаточного контроля над партикулярными, центробежными силами «общества». <…> То обстоятельство, что государство, долженствующее охранять «пользы общественные», в данном случае являлось российским, а надменные феодалы — немцами, не было для Самарина безразлично. В «Письмах из Риги» преобладает великодержавно-националистический тон, своеобразно сочетающийся с анти-аристократической социальной демагогией. Самарин упрекал администрацию — а тем самым и правительство Николая I — в чрезмерном почтении к привилегиям баронов, в нежелании проводить полную ассимиляцию немецкого элемента, в отказе от покровительства латышским и эстонским крестьянам, эксплуатируемым немцами, и, что из того следует, в пренебрежении к задаче их русификации. Неудивительно, что это вызвало резкий протест военного губернатора Риги, князя А. А. Суворова. Затем последовал арест Самарина (в марте 1849 года) и заключение его в Петропавловскую крепость, откуда он вышел двадцать дней спустя, выслушав выговор из уст самого императора.