… самый молодой из них, Иван Аксаков, уже в конце 1856 года констатировал, что «Русская беседа» «очень слабо удовлетворяет современным требованиям» и что причина тому — ее слишком отвлеченный характер. Интерес вызывают лишь статьи Черкасского по крестьянскому вопросу да еще статьи о железных дорогах. Славянофильство, писал Иван Аксаков в письме от 9 октября 1856 года, «не может возбуждать сочувствия молодежи. Требования эмансипации, железных путей и проч. и проч., сливающиеся теперь в один общий гул по всей России, первоначально возникли не от нас, а от западников <...>». «Сочувствия молодежи» «Русская беседа» так и не приобрела — даже когда ее фактическим редактором стал сам Иван Аксаков (т.е. с 4-го номера 1858 года). Следует, однако, признать, что характер журнала менялся — в соответствии с намерениями большинства его сотрудников и фактического издателя — в направлении «лучшего удовлетворения современным требованиям». Православная «соборность» и древнерусская «целостность духа» были заслонены экономическими и общественно-политическими вопросами; причиной непопулярности журнала была уже не отвлеченность тематики, а то, что вполне конкретные вопросы рассматривались с точки зрения интересов непопулярного класса общества. [Чернышевский:] «[Славянофилы] знают смысл урока, представляемого нам участью английских и французских земледельцев, и хотят, чтобы мы воспользовались этим уроком. Они считают общинное пользование землей, существующее ныне, важнейшим залогом, необходимейшим условием благоденствия земледельческого класса. В этом случае они высоко стоят над многими из так называемых западников, которые почерпают свои убеждения в устарелых системах, принадлежащих по духу своему минувшему периоду одностороннего увлечения частными правами отдельной личности, и которые необдуманно готовы восстать против нашего драгоценного обычая как несовместимого с требованиями этих систем, несостоятельность которых уже обнаружена наукою и опытом западноевропейских народов. Все теоретические заблуждения, все фантастические увлечения славянофилов с избытком вознаграждаются одним убеждением их, что общинное устройство наших сел должно остаться неприкосновенным при всех переменах в экономических отношениях. Те же причины, которые сделали невозможным соглашение между славянофилами и Чернышевским, создали фундамент долговременного союза между славянофильскими деятелями и их недавними противниками либерально-западнического толка. Наиболее ярким примером тому был Кавелин. Автор анти-славянофильского синтеза истории России занял в крестьянском вопросе позицию, почти целиком совпадающую с позицией его славянофильского антагониста, Самарина. «На практике я стою с Вами совершенно заодно», — замечает Самарин в письме Кавелину в 1859 году. Это сходство распространялось даже на вопрос об общине: мыслитель, защищавший «принцип личности», в шестидесятые годы признал, что в споре об общине правота — а стало быть, и великая историческая заслуга — была на стороне славянофилов, а не западников. Мотивы, которыми он руководствовался, не имели ничего общего с антикапиталистической утопией Ивана Киреевского и Константина Аксакова, зато полностью совпадали с намерениями и программой славянофилов-практиков — Самарина, Кошелева, Черкасского, идеологов помещичьего пути развития капитализма. <…> Высказываясь за сохранение и укрепление этого «крестьянского ярма», Кавелин признавал даже, что оно неблагоприятно отражается на сельскохозяйственном производстве: «Общинное землевладение не предназначено, как видно уже теперь, чтобы двигать сельское хозяйство, толкать вперед промышленность». Неоценимое значение общины Кавелин усматривал лишь в том, что она (будто бы) представляет собой «талисман», защищающий от социальных потрясений, а также институт, укрепляющий положение дворянства при новых общественных порядках. Позднее к этой мотивации прибавился страх перед социальным расслоением крестьянства, а также конкуренцией, которая угрожала дворянской собственности со стороны зарождающейся сельской буржуазии.