«… в каком отношении находилась рассмотренная выше идеологическая «пара» к аналогичным парам в западноевропейской философии и общественной мысли? Позиция западников отчасти напоминала позицию западных либералов и демократов в споре с консерваторами, особенно (что мы старались показать) — позицию Гегеля и левогегельянцев в споре с консервативным романтизмом. Но было бы ошибкой ограничиться этими аналогиями, игнорируя специфику русского западничества. Следует ясно заявить, что российская идеологическая ситуация сороковых годов не имела точного соответствия на Западе. Это звучит, быть может, парадоксально, но виднейшие русские западники вовсе не соответствовали требованиям, предъявляемым к идеальной модели противников славянофильства; гораздо ближе к такой модели были концепции западноевропейских мыслителей — идеологов буржуазного течения в рамках Просвещения, либеральных экономистов или утилитаристов наподобие Бентама. Западническая утопия косвенно отражала слабость российской буржуазии, то обстоятельство, что главным носителем прогрессивной буржуазной идеологии была в России дворянская и (реже) недворянская интеллигенция, для которой капитализм все еще оставался абстракцией. Об этом красноречиво свидетельствует крайне слабый интерес к политической экономии, интерес, проявлявшийся, собственно, лишь второстепенными и периферийными мыслителями, такими как Боткин и Майков. У главных идеологов западничества — Белинского и Герцена — мы не найдем обязательной для классического либерализма апологетики свободной конкуренции и буржуазной собственности. Социологическая и экономическая проблематика формирования различных исторических форм собственности, проблематика, которой так много внимания посвятил Гегель и которая ясно осознавалась славянофилами, оставалась на периферии познавательного горизонта западников и не играла существенной роли в западнической структуре мышления. Сходство с позицией Гегеля по вопросу о рационализме также не следует преувеличивать: в западнической иерархии ценностей «рациональность» подчинена «личности», а не наоборот, как у Гегеля (особая роль вопроса о рационализме в наших сопоставлениях обусловлена его решающим значением в славянофильской доктрине). Здесь ярко проявилось то обстоятельство, что общим историческим опытом, глубоко пережитым и определяющим мировоззрение, был для русских мыслителей прежде всего болезненный и радостный процесс формирования личности, ее освобождения — через философию и литературу — от непосредственно данной, «природной» среды. «Интеллигентский» характер русского западничества, далеко зашедшая сублимация либеральной системы ценностей и, наконец, — last but not least — невозможность какой-либо политической деятельности были причиной того, что различие между классическим либерализмом и буржуазным демократизмом, столь отчетливое на Западе, в России стиралось и заявляло о себе, самое большее, в отвлеченных дискуссиях о якобинцах и жирондистах, о существовании Бога и т.п. Поэтому, чтобы подчеркнуть характер западничества как воззрения, объединившего потенциальных либералов и потенциальных радикальных демократов, мы назовем утопию западников либерально-демократической утопией. Материалом славянофильской утопии — в отличие от западнической— было конкретное, «укорененное в почве» социальное бытие русского родового дворянства. Но и здесь исходная, социологически обусловленная система ценностей подвергалась сублимации, которую весьма облегчала возможность не разделять какой-либо ответственности за деятельность государства, свалить на бюрократическое самодержавие всю вину за несомненно существующее общественное зло.