Оценка Белинского, безусловно, была сильным упрощением. Но в истории нет абсолютных недоразумений: хотя в идеологической борьбе не всегда отдают справедливость противнику, линии разграничения, вырисовывающиеся в сознании участников борьбы, всегда имеют какое-то объективное обоснование. Культурный консерватизм принципиально отличается от реакционного обскурантизма, апология самодержавия не то же самое, что защита традиционных, общинных форм общественных связей, — тем не менее индивидуализация и рационализация сознания, складывание системы ценностей, символически обозначаемой словом «Запад», были угрозой в равной мере и для славянофилов, и для издателей «Москвитянина» и «Маяка». И не приходится удивляться, что для западников именно этот момент был решающим. Понимание «народа» как носителя «естественной непосредственности», от которой индивид должен освободиться, чтобы стать разумной и активной личностью, определяло взгляды мыслителей-западников на роль индивида и народных масс в историческом процессе. Рассмотрение этого вопроса, и прежде всего правильное понимание взглядов Белинского, который и здесь высказывал мысли, в высшей степени репрезентативные для западников, требует введения двух новых персонажей — Тимофея Грановского и Валериана Майкова. <…> В исторических работах Грановского, начиная с его магистерской диссертации (где доказывалось, что легендарный славянский город Венета (Винета), «славянская Венеция», в сущности, никогда не существовал), немало подобного рода отчетливо антиславянофильских тезисов. Со временем отношение историка к славянофилам, поначалу примирительное, становилось все более негативным. За три дня до смерти, в письме к Кавелину от 2 октября 1855 года Грановский писал о них: «Эти люди противны мне, как гробы; от них пахнет мертвечиною. Ни одной светлой мысли, ни одного благородного взгляда; оппозиция их бесплодна, потому что основана на одном отрицании всего, что сделано у нас в полтора столетия новой истории». Сам Грановский сознательно избегал подобного упрощения; он подчеркивал, что выдающиеся личности, преодолевающие косность народной традиции, также по-своему выражают «собирательную мысль и собирательную волю народа»: «Такие лица облекают в живое слово то, что до них таилось в народной думе, и обращают в видимый подвиг неясные стремления и желания своих соотечественников или современников». Тем не менее концепция Грановского не была совершенно однозначна, что вытекало уже из многозначности понятия «народ»: можно обоснованно предполагать, что, говоря о народе, «собирательную волю» которого выражают в своей деятельности выдающиеся индивиды, он имел в виду не «простой народ», носитель фольклора, но лишь активную часть народа, классы, активно участвующие в исторических событиях. <…> Белинский противостоял Майкову отнюдь не во всем: он признавал его правоту в вопросе, имевшем принципиальное значение в споре западников со славянофилами, а именно, что народ есть консервативная сила, что прогресс (явление, оцениваемое положительно) всегда совершается через индивидов. В 1848 году, в рецензии на четвёртый выпуск «Сельского чтения» В. Ф. Одоевского, Белинский выразил это следующим образом: «Народ — почва, хранящая жизненные соки всякого развития; личность — цвет и плод этой почвы. Развитие всегда и везде совершалось через личности, и потому-то история всякого народа похожа на ряд биографий нескольких лиц». Однако сравнение «Взгляда на русскую литературу 1846 года» со статьей о «Сельском чтении» показывает различие в расстановке акцентов. Если в полемике с Майковым Белинский критиковал «закон необходимого разделения в лоне народа», то в статье о «Сельском чтении» он подчеркивал, что не знает ни одного народа (за вычетом азиатских, пребывающих в полном застое), развитие которого не основывалось бы «на разделении народной жизни на народ и общество»; он утверждал, вопреки мнению «мистических философов» (т. е. славянофилов), что народ должен учиться у образованных классов, поскольку «народ — вечно ребенок, всегда несовершеннолетен».