История философии России — 142. Борьба Белинского и Грановского с псевдоромантизмом в литературе «… выводить взгляды Белинского на народность исключительно из требований конкретной политической ситуации было бы методологическим упрощением. Как мы старались показать, эти взгляды вытекали из свойственной Белинскому (и другим западникам) структуры мышления. Они органически сочетались с совокупностью воззрений критика на историю и литературу, соответствовали его системе ценностей, в которой центральная роль отводилась «личности» и «сознанию» — ценностям, предполагающим диалектическое отрицание «естественной непосредственности». Идеологическая ситуация, в которой действовал Белинский, отнюдь не была специфически и исключительно российской; ее ближайшим аналогом была идеологическая ситуация в Германии, где вопрос об отношении к народу (как носителю иррациональной традиции), к народности и народному творчеству стал одним из главных предметов спора в полемике Гегеля с консервативным романтизмом. Среди прочего именно поэтому русские западники могли столь многому научиться у Гегеля, а славянофилы — у немецких консервативных романтиков». А. Валицкий В данном очерке мы обратимся к тому, как понимал народность в литературе такой репрезентативный западник, как Белинский, (во многом «гегельянски») и что в этом понимании принципиально отделяло его от славянофильской трактовки народа. В этом нам поможет работа А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). Кроме того, затронем взгляды Т. Н. Грановского (1813–1855), которые можно рассматривать как теоретическое оформление прозрений Белинского. Приводим выдержки из текста: «Верноподданность народа противопоставлялась оппозиционным настроениям «образованного дворянства». Еще живы были опасения перед декабризмом. Особенно показательны были такие явления литературной жизни, как направленная против прогрессивных кругов дворянства комедия Загоскина под красноречивым заглавием «Недовольные», демагогические нападки Булгарина на «аристократизм» Пушкина, отрицание национального характера «Евгения Онегина» и, напротив, причисление к образцам народности «грубых фарсов с мужиками и бабами». На этом фоне борьба Белинского с псевдоромантической народностью, его выступления в защиту «образованного сословия» имели огромное политическое значение. <…> Псевдоромантическая народность, с которой боролся Белинский, отнюдь не была тождественна славянофильству: ее инспиратором было не славянофильство, а официальная идеология, ее адресатом — не образованное, зажиточное и сравнительно независимое родовое дворянство, а мелкопоместное провинциальное дворянство, а также дворянство чиновничье, в котором плебейская вульгарность сочеталась со столь же вульгарным сервилизмом. Чтобы понять идеологическую ситуацию сороковых годов, следует, однако, ясно отдавать себе отчет в том, что в глазах западников славянофильство не было направлением, отчетливо отграниченным от националистического крыла официальной идеологии. Лучше других видел это различие Герцен, который часто встречался со славянофилами в московских литературных салонах; но и он в идеологиях Хомякова и Киреевского с одной стороны и Погодина и Шевырева — с другой, усматривал два крыла одной антизападной «московской партии». Белинскому дело представлялось еще проще: погодинский «Москвитянин» был в его глазах органом славянофилов, а мракобесие «Маяка» — «самым крайним и самым последовательным» выражением славянофильской идеологии. <…>