Однако различные исходные точки и различные пути развития вели к тому же самому конечному результату. Этим результатом, своего рода регулятивной идеей истории Нового времени, была для Кавелина идея человека, или, иначе, идея личности, свободной «от непосредственных, природных, исключительно национальных определений», проникнутой общечеловеческим началом. В Европе развитие шло от исторической старогерманской личности к идее «человека»; в России, которая прежде не знала идеи личности в какой бы то ни было исторической форме, эта идея появилась одновременно с идеей общечеловеческой и совпадала с ней. Поэтому в XVIII веке Россия смогла вступить на путь, общий с народами Европы. Необходимым условием этого было чужое влияние, внешний толчок, но возможность вступления на новый путь была подготовлена внутренним ходом русской истории. Решающим моментом в зарождении принципа личности стало в России создание централизованного Московского государства; особенно важную и положительную роль сыграл здесь Иван Грозный. Эта по видимости парадоксальная оценка вытекала из взгляда на московское самодержавие сквозь призму гегелевской концепции рационализированного государства, основанного на законах: личность освобождается в процессе рационализации общественных отношений, а возникновение централизованного государства — конечная стадия этого процесса. <…> В стремлении к реабилитации Ивана Грозного Кавелин не останавливался перед защитой даже столь, казалось бы, бесславных его начинаний, как опричнина. Это учреждение, по мнению историка, было попыткой последовательной замены родовых привилегий принципом личной заслуги, попыткой, предвосхищавшей (в данном отношении) петровскую Табель о рангах. Да и вся деятельность Ивана в известной мере предвосхищала реформы Петра, однако была преждевременна и потому удалась лишь частично. Иван «изнемог наконец под бременем тупой, полупатриархальной <...> среды», утратил веру в возможность осуществления своих великих замыслов, «жизнь стала для него несносной ношей, непрерывным мучением: он сделался ханжой, тираном и трусом». <...> В заключение Кавелин высказался о славянофильской критике петровских реформ. Неверно, утверждал он, будто деятельность Петра прервала историческую непрерывность, «отделила старую Русь от новой непроходимою бездной». Эта деятельность была продолжением процессов, совершавшихся в лоне старой Руси. Петр ничего не знал о различии древней и новой России; это противопоставление — результат позднейшего отвлеченного понимания истории. Творцы и продолжатели реформ «понимали реформу совершенно практически <...>. Им и в голову не приходила мысль, что она может лишить нас народности, оторвать от прошедшего. <...> Они были русские, для которых настало время здравого смысла, не стесненного историческими преданиями». <...> … статья Кавелина заканчивалась примирительным жестом по отношению к славянофильству. Подобный жест мы находим и в опубликованной рядом с ней статье Белинского «Взгляд на русскую литературу 1846 года»: славянофильство названо здесь «весьма важным явлением», заслуживающим «полного уважения», затрагивающим «самые жизненные, самые важные вопросы нашей общественности». Как Кавелин, так и Белинский заявляли об исчерпании плодотворности петровских реформ, а следовательно (о чем они уже не могли сказать прямо) — исчерпании прогрессивности бюрократического абсолютизма; оба они видели в славянофильстве своего рода необходимую односторонность, признак вступления России в новый исторический период; оба признавали, что славянофилы во многом правы, критикуя односторонность русского европеизма. Это, по нашему мнению, свидетельствует о предварительном согласовании позиций авторов: редакция нового журнала, подвергая славянофильство углубленной, принципиальной критике, вместе с тем хотела проверить возможность сотрудничества со славянофилами в борьбе за осуществление новых исторических задач. Назвать эти задачи было нельзя по цензурным соображениям, поэтому Кавелин говорил о «требованиях человека», а Белинский — о «вопросах, давно уже решенных в Европе».